Книга В плену врага. Пока бушует метель, страница 47 – Сашетта Котляр

Ивар поморщился.

— Никогда раньше они мне не угрожали. Напротив, помогли серьёзно.

Я зло рассмеялась, и, не тая своего гнева, ответила:

— Потому что на твоём лице каждый день нарастает щетина, а между ног болтается кое-что, для них важное. Ты не видел, что они со своими женщинами творят! Ты хотя бы девочек видал? А девушек, что только вступили в пору, когда меняются их тела?

— Они скрывают своих женщин. Я никогда не настаивал на том, чтобы мне их показали. Я ведь не один из них.

Я мрачно крикнула:

— Ну да, не один. Тебе так кажется. Потому что ты сам этой дряни не творил, просто глаза на неё закрыл!

Ивар бросил на меня злой взгляд, но не стал огрызаться в ответ. Глубоко вдохнул, выдохнул, и почти спокойным тоном спросил:

— Ты можешь мне объяснить, что именно тебя так напугало и разозлило? Я действительно ничего такого не видел и не слышал. Ты видела? Так расскажи! Я выслушаю.

— И что, неужели поверишь мне на слово? — криво усмехнулась я, но злость всё равно немного отступила, освобождая дыхание.

— После всего, что мы успели за этот недолгий срок пережить, у меня нет никаких поводов тебе не верить, — пожал плечами Ивар. — Да и как мой враг ты никогда не была замешана во лжи.

Хотелось ответить: «Не то, что любимый дядюшка Ильмер, правда?», но я проглотила злые слова, рвущиеся с языка. Не заслужил Ивар таких речей. Он спас меня и выходил. Просто… люди любят не замечать то, что им неудобно заметить. Он тоже был человеком, как и все мы.

— Женщина по поверьям древнепоклонников должна быть чем-то вроде ещё одной пары рук для мужчины. Вещью, которая слушается также хорошо, как собственные члены тела, — начала я, заставив себя говорить спокойно. — Без дозволения старосты или иного правителя девушке, у которой уже были лунные крови, нельзя даже говорить. В остальном за неё решает старший мужчина рода. Муж, брат, дядя. Кто угодно — лишь бы был с ней как-то связан, и был мужчиной. Об этом ты в той или иной степени знаешь, но явно не можешь понять, что за этим скрывается на самом деле.

— И что же? — спросил Ивар.

Он вёл наших коней в сторону последней стоянки моих родичей, но мы шли так медленно, что едва ли имели шансы куда-то дойти. Только что от проклятой деревни отошли достаточно, и то я всё не решалась пересесть. Я отвечала, но собственный голос казался мне чужим:

— Если же у женщины не остаётся мужчин в семье, то её либо срочно выдают замуж, либо… либо она голодает. Не на улицах — сам видел, какие там улицы. Её запирают в том доме, где она жила до гибели мужчин рода, и ждут, пока она «освободит избу». Чаще всего это уже старухи. Чьи-то матери, бабушки, — я криво усмехнулась. — А если она слишком громко орёт и мешает деревне, то ей вырывают язык, и прижигают рану. Убить её просто так нельзя, она должна «уйти сама». Это жертва их кровожадным богам, и они всегда рады новым страданиям.

Ивара ощутимо передёрнуло, и он поёжился от холода, хотя за то время, что я говорила, не обращая внимания на ледяные уколы, не стало ни теплее, ни холоднее. Он осторожно спросил:

— Разве в таких деревнях не все друг другу родичи?

Я усмехнулась:

— Если никто не хочет брать на себя лишний рот, то нет. И это не всё. Детям можно и говорить, и смеяться, и учиться — иначе бы их женщины вовсе слабо напоминали бы людей. Но как только придёт пора первой крови… — я не договорила, позволив додумать Ивару. — И наказаний за ослушание у них очень много. Мы спасали из этого кошмара женщин, которым сожгли лицо, и женщин без глаз. Тех, что послужили для утех у всей деревни и уже не помнили, кто они и что они. Спасали юных девушек, переживших такие страдания, что тебе и не снилось. Однажды мне довелось забрать «лишних» девиц с алтаря их богов. Только чудом удалось подарить им ещё немного жизни там, где они могут хотя бы говорить. Но спустя семь рассветов всех троих девушек уже не было в живых, и поверь мне, вовсе не потому, что мы не старались сохранить им жизнь. Если тебе и этого мало, замечу, что такие как Ильмер у них почитаются за жрецов старых богов, и они с радостью встанут после смерти, чтобы служить ему или ему подобным.