Книга Маяк, страница 86 – Татьяна Андреева

Бальтазар отпрянул, одновременно всматриваясь в лицо лекаря. Тёмные глаза, волосы — в них не было ничего необычного. Он и сам был брюнетом, несмотря на королевскую кровь. А вот кожа… Её оттенок был на пару тонов темнее, чем у большинства фламийцев. Довольно просто было списать сей факт на загар.

— Вы ноксильварец? — неуверенно спросил он.

Невероятно. Более двадцати лет назад с поверхности Амираби стёрли целую нацию, а сейчас перед ним стоит один из них! Что ещё чуднее — Дёрк Морлей был не единственным тёмным, повстречавшимся ему за последнее время.

— Наполовину, — вздохнул лекарь. — В Лусеате женщины не колдуют, а мать не хотела отказываться от силы. Мы жили в столице Ноксильвара вдвоём, пока она не умерла от опухоли в животе. Меня забрал отец, но вскоре и его не стало. Вырос я с бабушкой, на что не могу жаловаться. Она была доброй, любила даже такого урода, как я. Забавно, — усмехнулся он задумчиво: — Люди замечают лишь непривлекательность моей внешности, но никак не самое важное — её отличные от местных стандартов черты. Представляете?

Бальтазар молчал. Морлей кивнул — его ничуть не удивляла такая реакция.

— Дело ведь не только в цвете кожи. Я обладаю способностями… Они стали проявляться, когда я начал лечить. Мне многое открывается — стоит сомкнуть веки, как в темноте серебряные линии складываются в узоры. И ещё, раны, обработанные мной, заживают быстрее. Мои лекарства более эффективные. Я будто бы… вливаю в них энергию…

Когда Морлей говорил об этом, его лицо стало почти красивым. На щеках появился румянец, сияли глаза.

«Словно в пустом холодном доме зажгли свечу», — вспомнил Бальтазар слова Дэнни об Элиз, и в груди заныла свежая рана, а ещё забрезжило какое-то тревожное чувство, но он быстро его погасил.

— Вот и всё, — заключил Морлей. — Киан посоветовал мне забыть об этом. Он и сам хранит мою тайну на протяжении многих лет. Когда он велел подтолкнуть вас… я почувствовал с его стороны давление… что не во власти отказать ему. Но я не хочу никому вредить. Моё предназначение в обратном. А он — мне шепчут это тени предков — он, похоже, сбился с пути…

Бальтазар не знал, то ли покрутить пальцем у виска, то ли пожать Морлею руку. В итоге ограничился тем, что поблагодарил за доверие. Кузен мог бы им гордиться. Ещё бы теперь аккуратно поговорить с дядей, а не устраивать с порога скандал.

По дороге домой Бальтазар перебирал в уме причины, по которым Киан мог подложить Элли в его постель. Ни одна из идей, пришедших ему в голову, не была жизнеспособной. Он добился лишь того, что от напряжения разыгралась мигрень, а ведь он, казалось, забыл, что это такое.

Погода тоже не радовала. Море ревело, как раненный зверь. Ветер тащил по верху тучи, гнул к земле деревья, и они, противясь, танцевали под собственный стон.

Бальтазар гнал коня так, что сопровождающие еле за ним поспевали. Ни сверхмощные потоки воздуха, ни чернеющее небо не могли его задержать. Он убеждал себя, что произошло недоразумение, которое дядя с обычной лёгкостью сумеет объяснить. Его, тем не менее, не покидало неприятное ощущение, будто вокруг раскинуты сети, и чем дальше, тем больше он запутывается в них.

Мимо пронеслись замковые врата. Первым порывом было ввалиться во флигель как есть — с влажными волосами и в грязной, пропахшей лошадиным потом, накидке, но усилием воли Бальтазар его подавил. Киан был педантом, не стоило усложнять ситуацию пренебрежением к приличиям. Пришлось сперва подняться в донжон.