Книга Пока не будешь счастлив, страница 127 – Анастасия Нуштаева

Затем Саша попросил наполеон, а бабулька – два кофе. Не знаю, откуда во мне нашлось спокойствие, но я говорила, как плохой диктор по радио: без эмоций, но четко.

Рассказав про «экспрессо» и «латтЭ», я не спешила уходить. Долго собирала меню и даже поправила цветочек.

— А есть у вас молоко без лактозы? – наконец-то сказала бабулька. – Мне дочка сказала, что это неполезно… Да и Саша захочет попробовать этот ваш латтЭ, а ему лактозу нельзя…

Тогда я улыбнулась и сказала:

— Да, есть овсяное, банановое, кокосовое… – перед последним словом я тормознулась. Бабка смотрела на меня с надеждой, и я выдала: – И миндальное есть.

— Давайте его.

Я глубоко вдохнула. А потом на выдохе произнесла:

— Только обратите, пожалуйста, внимание, – я сунула бабке меню. – За него доплата идет. Сам латте стоит сто пятьдесят рублей, а за миндальное молоко – семьдесят доплата еще…

Бабка взяла меню и вглядывалась в него полминуты.

— Обалдеть! – воскликнула она. – Сто пятьдесят за кофе и семьдесят за молоко еще! Саш, глянь…

Она всучила меню Саше и, будто меня здесь нет, продолжила:

— Жулики одни тут работают. Какой кошмар… Грабеж средь бела дня! Кофе двести двадцать рублей!

Бабка схватилась за сердце. В таких случаях я должна бежать за Алиной, чтобы она вызвала скорую. Но бабка улыбалась, так что стало ясно – она дурачится.

— Ну а что ты хотела, – сказал Саша. – Хлеб шестьдесят рублей стоит. А кофе в кафе сколько тогда должно?

Бабка покачала головой, а потом повернулась ко мне:

— Мы не будем латтэ. Дайте нам лучше два американо… Сколько оно?

Наверное, спрашивала она у Саши, но, чтобы никто ничего не напутал, я вмешалась:

— Сто рублей.

— Отлично, – сказала бабка и снова повернулась к мужу. – Ой, Саш, перебьешься… Оно будет двести двадцать рублей стоить, это твое латтэ…

— Твой, – поправил Саша, но жена его не слышала.

— Не хочу на тебя тратиться, ты же старый, помрешь скоро, что тебе то молоко… Лучше на похороны отложу.

Пенсионеры забулькали от смеха. Я тоже заулыбалась, хотя ничего смешного бабка не сказала. На миг я представила, что мы с Кириллом могли бы так сидеть и шутками издеваться друг над другом. Только это никогда бы не произошло. Над Кириллом шутить нельзя – он ранимый, как орхидея. А зачем мне такой парень, над которым нельзя поиздеваться?

Уяснив, что больше не нужна пенсионерам, я пошла к базе пробивать заказ.

— Я твой столик Глебу записала, – сказала мне Маша. – Ты так долго там стояла… Ты что, улыбаешься?

Тут я осознала, что до сих пор улыбаюсь. Я повернулась к Маше и кивнула, словно ей нужно было подтверждение. Она глянула на меня, хмурясь, но вместе с тем улыбаясь. Она явно не понимала, что происходит.

— Старики смешные за пятым, – сказала я, не глядя на Машу, а тыкая в экран.

Я понимала, что Маша озадачивалась не той улыбкой, что была на мне. Она в целом не понимала, что со мной происходит. Может, я бы рассказала ей, как прозрела, как за последние дни пересмотрела всю свою жизнь и как теперь мне жаль, что столько времени я потратила на грусть и злость, когда приятнее было бы сосредоточиться на счастье.

Но когда я закончила с заказом и повернулась к Маше, та уже была далеко. Я не стала к ней подходить, пока не отнесла наполеон и кофе. Только после этого я подошла к хосту и с грустным вздохом облокотилась на него.