Книга Слепая истинность. Невозможно простить, страница 31 – Кристина Юраш

Она замолчала, глядя в пустоту, словно видела там призрак прошлого.

— Это был твой отец, — выдохнула она. — И все, что мне оставалось делать, — смириться со своей судьбой. Улыбаться так, словно я — самая счастливая девушка на свете, принимать его ухаживания, хотя меня передергивало даже, когда он брал меня за руку…

Я отстранилась, глядя на нее с ужасом. Вся моя жизнь, вся моя уверенность в том, что она любила отца, что их брак был образцом...

— Я думала, что ты любила его, — прошептала я.

— Любила? — горькая усмешка искривила ее губы. — Я любила сына дворецкого, а не его. Про такую любовь говорят: «Брак невозможен. Скандал недопустим!». Ты сама понимаешь, что такая любовь обречена. В нашем мире чувства не имеют веса. Имеет вес только золото и кровь. Так что пришлось похоронить чувства навсегда… Он старше меня на восемнадцать лет...

Она вздохнула, словно вспомнила что-то из того времени.

Ее лицо вдруг изменилось. Мягкость исчезла, уступая место жесткости, которую я знала слишком хорошо. Но теперь в этой жесткости был не расчет, а страх.

Она подошла ближе, взяла меня за руки. Ее ладони были холодными и влажными.

— Я не говорила тебе, но вчера, когда ты уехала... я вспомнила, — ее голос упал до шепота, будто стены могли услышать. — Вспомнила, что было после моей роскошной свадьбы. Когда гости ушли. Когда двери закрылись.

Она сжала мои пальцы до боли.

— Твой отец тоже был не тем, кем казался, Сибилла. И Лотар... — она запнулась, словно боясь произнести это имя. — Лотар не первый в этом доме, кто скрывает зверя под личиной человека.

Мороз прошел по коже, сильнее, чем от дождя вчера.

— Что ты хочешь сказать? — спросила я, и голос предательски дрогнул.

Мать отвела взгляд к окну, где серое небо давило на город.

— Я думала, что спасла тебя, выдав за герцога. А теперь боюсь, что просто повторила свою ошибку. Только у твоего мужа хотя бы есть оправдание. Он — дракон. Древнейший род. А вот у твоего отца оправданий не было...

Слова матери повисли между нами, тяжелые и липкие, как паутина. Я смотрела на её руки — тонкие, с выступающими венами, сжатые в кулаки так, что костяшки побелели.

В них не было той уверенной силы, с которой она ещё вчера отправляла меня обратно в логово зверя. Сейчас она казалась сложенной из тонкого фарфора, готового треснуть от любого громкого звука.

— Твой отец был свиньей, — произнесла она, словно выплюнула яд. Голос сорвался на хрип, обнажая гнойник, который она носила в себе десятилетиями. — Я помню запах его пота и пойла... Он повел себя по-паскудски в первую брачную ночь. Но это было только начало...

Я замерла.

В моей памяти всплыл образ портрета в гостиной матери — строгий мужчина с холодным взглядом, чье имя носила наша семья.

Тот, кого мне всегда представляли как эталон. Чья преждевременная смерть стала причиной нашей финансовой стабильности. Поэтому для меня было дикостью услышать от матери такое.

Мать замолчала, глядя в пол, словно там лежали осколки её разбитой жизни. Тишина давила на уши. Я слышала только собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, мешая вдохнуть.

— Он приводил компании, они орали до утра, — продолжила она, и в её голосе не было слез, только сухая, выжженная боль. — Потом завел себе певичку, к которой бегал, как одержимый. И в один вечер поднял на меня руку. Я тогда бросилась к твоей бабушке...