Книга Против течения: вторая жизнь Ирены, страница 124 – Юлия Стешенко

— Уверена: у них иммунитет. Если эти дамы от собственного яда не перемерли, мой им на один зуб.

— Да, это проблема… — Сокольский, сочувственно вздохнув, отпил кофе. Пирожков на этот раз не оказалось, поэтому Ирена нарезала бутербродов — скромненьких, из хлеба и ветчины, обильно сдобренной галльской горчицей. Не бутерброды, а позор для приличной хозяйки, Богусь к такому и пальцем бы не притронулся.

— И знаете, что самое обидное? — Ирена, примерившись, выбрала кусочек хлеба поменьше. — Чертовы благотворительницы сплетничают обо всем, кроме ограбления. Я уже и так, и эдак. И пораньше приходила, чтобы без Мейбаумовой разговоры послушать, и вопросы наводящие задавала. Так эти лахудры только глаза закатывают: «Ах, какая трагедия, ах, это немыслимо!». Сплошные охи и вздохи, а толку ноль.

— Ну а вы что хотели? — Сокольский, наоборот, выбрал бутерброд потолще. — Мейбаумова же в этот кружок вхожа давно и плотно. Если дамы признают, что Мейбаум — преступник, то что же получится? Что они, приличные люди, сливки общества, со всяким сомнительным сбродом путаются? Не-е-ет, — протянул Сокольский, слизывая с пальца горчицу. — Думать эти дамы могут все что угодно. Но вслух ни за что не признают. И сплетничать о Мейбаумовой будут только между собой.

— Вот черт. Я так надеялась, что они хотя бы из зависти гадостей наговорят. Специально несколько раз упомянула, что Мейбаумова очень щедра, драгоценности ее изо всех сил нахваливала.

— Вряд ли вы узнаете у этих женщин что-то кроме того, что уже написано в газетах, — Сокольский, расправившись с бутербродом, потянулся за следующим.

Пожалуй, это действительно было нехорошо. Мужчина пришел с работы, усталый и голодный — а все, что выставила на стол Ирена — хлеб и ветчина. Ни первого блюда, ни второго, даже закусок никаких не нашла. Ужас. Мама, узнав о таком небрежении долгом женщины и хозяйки, ужасно расстроилась бы.

А пани Фабиан просто сгорела бы от возмущения.

Как это — времени нет! Нужно найти! Пораньше встать, попозже лечь, быстрее поворачиваться — но сварить бульон на костях, сбегать на рынок за овощами — непременно свежими, самыми лучшими, ведь хорошая жена кормит семью только лучшим. Но недорого, а лучше — в кредит. Потому что хорошая жена рачительна и бережлива. Три часа на бульон, который надлежит томить на малом огне, но ни в коем случае не кипятить, ибо вкус от кипячения портится. А пока варится бульон, замесить тесто, раскатать лапшу, нарезать ее так, чтобы пауки обрыдались от зависти. И сварить суп, который пригоден в еду только горячим. Потому что остывший росул — это профанация. Такое только селяне едят — люди грубые, приземленные, лишенные тонкого вкуса. Застывший жир, раскисшая лапша, вялая зелень… Фу! В семействе Фабиан такого на стол не подают.

А бутербродов с ветчиной — тем более.

Ирена с нежностью посмотрела на тарелку.

— Пан Михал, как вам нравится ветчина?

— Чудесная, просто чудесная, — Сокольский, уничтожающий пищу со скоростью оголодавшей саранчи, притормозил, отставив руку с надкушенным бутербродом. — Давненько я такого не ел. Люблю простую пищу!

— Вот и я люблю, — Ирена, сдернув с хлеба полосу ветчины, отправила ее в рот. — Может, вам чесночка принести? Для пикантности?

— Чесночка?.. — на лице Сокольского отразилось мучительное колебание. — Но чесночок же пахнет…