Книга Против течения: вторая жизнь Ирены, страница 122 – Юлия Стешенко

— Пан Тшибульский, адвокат.

— Не знаю такого. Впрочем, это ни о чем не говорит. В Вавельске тысячи адвокатов, я не могу знать всех. Судя по тем рекомендациям, которые дал вам пан Тшибульский, в хозяйственном праве он разбирается. И что еще важнее, знает жизнь. Слушайте своего адвоката, ничего не предпринимайте без консультации, и все будет отлично.

— Вы уверены? — отложила вилку пани Мейбаумова. — Пан Бернадский, прошу вас! Ирена еще ребенок, она совсем одна в городе. Может, вы могли бы…

— В этом нет никакой необходимости, — успокоительно улыбнулся Бернадский. — Ваша протеже отлично справляется. Но если все же возникнут трудности… — он пожевал губами, бросил косой взгляд на Мейбаумову. — Если все же возникнут — вот, возьмите визитку. Обращайтесь ко мне в любое время. Вряд ли я смогу дать совет лучше того, что вы получили от пана Тшибульского. Но я знаю людей, к которым можно обратиться с просьбой. Неофициально, как вы понимаете, — выразительно выгнул брови Бернадский. — Возможно, они согласятся помочь.

— Это было бы чудесно! — просияла счастливой улыбкой Мейбаумова.

— Да, чудесно! Благодарю вас! — прижала руки к груди Ирена. Порывисто и страстно — как и положено бедной сиротке, благодарящей своего спасителя.

После ужина Мейбаумова увела гостей в музыкальный салон, где некоторое время развлекала игрой на фортепиано. Бернадский, обладатель приятного тенора, исполнил несколько романсов, один другого приторнее, переводя масляный взгляд с Ирены на Мейбаумову и обратно. Ирена, сев за инструмент, сыграла куплеты из водевиля «Невинные агнцы», спев за Жоржетту. Бернадский, движением опытного бретера забросив руку за спину, поддержал ее в роли корнета Антуана. Потом Мейбаумова предложила игру в буриме, но Бернадский испытывал такие очевидные трудности с составлением рифм, что хозяйка дома увела свою крохотную компанию к ломберному столику.

С преферансом Бернадский никаких трудностей не испытывал.

Мейбаумова выиграла одну партию, Бернадский — четыре, а Ирена дипломатично продула каждую. Ибо не пристало девице обирать солидного человека как липку. Тем более в случае, если она собирается этого человека об одолжении просить.

Нет, на самом деле она не собиралась. Это понятно. Но роль требовала — а значит, Ирена делала.

Когда Бернадский, раскрасневшийся от вина и веселый, наконец отбыл, Мейбаумова шумно выдохнула, откинулась в кресле и прикрыла глаза.

— Господи. Какой же он утомительный.

— Да. Мой дедушка был такой же, — Ирена, присев рядом, осторожно коснулась руки Мейбаумовой. — Спасибо вам.

— Не стоит благодарности. Я ничего не сделала. Бернадский, он… сложный человек. Умный, хитрый — но недобрый. Я очень надеюсь, что он согласится помочь, но не слишком-то в это верю.

— Но почему тогда…

— Потому что ничего другого я сделать не могла. Мне не к кому обратиться. Ты знаешь о моем муже? — Мейбаумова, распахнув глаза, вдруг обернулась к Ирене.

— Я… Эм-м-м… Я кое-что слышала. Мельком. На рукодельном кружке. А потом прочитала в газетах.

Ирена с Сокольским продумали этот момент. Притворяться совсем уж дурочкой смысла не было. Слишком фантастические, слишком таинственные сплетни окружали Мейбаумову. Перед такими даже монашка не устоит. А значит, следовало признаваться. Но признаваться так, чтобы осведомленность выглядела естественной.