Книга Я пересоберу ваш мир, страница 52 – Натали Карамель

— Я не вру, — сказала я.

— А документы твои? — он усмехнулся. — Тоже не врут? Пластик, голограмма, академия... Такого у нас и в помине нет. Ты из лечебницы сбежала, либо навыдумывала себе что-то.

Я молчала. Спорить было бесполезно.

— Так вот, — продолжил он. — За два дня, если никто за тебя не поручится, отправим в работный дом. Там и еда, и крыша над головой. Работа, правда, тяжёлая, но для таких, как ты, — самое то.

Он свернул бумагу и сунул за пояс.

— Два дня, Зорина. Жди.

Он ушёл.

Я осталась стоять у решётки, сжимая прутья. Металл был холодным, шершавым. Я чувствовала в нём магию. Она текла по прутьям, как вода по трубам.

Я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Потоки. Я чувствовала их. Но они были чужими, не моими. Я не могла их направить, не могла изменить. Только чувствовать.

Я отошла от решётки и снова села на нары.

День тянулся медленно. Свет за окном (если это можно было назвать окном — маленькое отверстие под потолком) менялся от серого к тёмно-серому. Иногда по коридору проходили стражники, переговаривались, смеялись. Я пыталась разобрать слова, но они быстро стихали.

Я думала о том, как устроен этот мир. Женщины без мужчин — никто. Магия — в металле и паре. Академии нет.

Значит, Ирины здесь тоже нет. Никогда не было. Никто не спасёт. Никто не подскажет. Никто не скажет: «Ты справишься».

— Я справлюсь, — сказала я вслух. Громко, чтобы слышать себя. — Я всегда справлялась.

Миска с кашей так и стояла у двери. Я не притронулась к ней. Желудок сжимался от голода, но есть эту жижу я не могла. Я вспомнила мамины бутерброды, леденцы, которое давал Василий Петрович. Вспомнила чай с вареньем на кухне у стариков.

В горле встал ком.

Я зажмурилась. Не плакать. Не здесь. Не сейчас.

Вечером пришёл старший стражник.

Тот, с сединой, который говорил о дочери. Он остановился у решётки, посмотрел на меня долгим взглядом.

— Не ешь? — спросил он, кивнув на миску.

— Не могу, — ответила я.

— Привыкнешь, — он вздохнул. — В работном доме хуже кормят.

— Я не пойду в работный дом.

— Не ты решаешь, — сказал он, но без жестокости. Просто констатировал факт.

Он помолчал, потом спросил:

— Так и нет никого? Ни родных, ни знакомых?

— Никого, — ответила я. — Все умерли.

— А отец? Мать?

— Тоже умерли.

Он нахмурился и посмотрел на меня внимательно, потом покачал головой.

— Ты, девка, видно, сильно горевала. После смерти родителей и опекунов, поди, умом тронулась. Вот тебе и чудятся академии всякие, и документы непонятные. А на деле — сбежала из дому, вот и бродишь.

Я хотела возразить, но он поднял руку.

— Я не осуждаю. У каждого своё горе. У меня дочь была, — он помолчал. — Тоже после смерти матери замкнулась. Тоже в своём мире жила. А потом... ну, да что уж.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону.

— Ты на неё похожа, — сказал он тихо. — Глазами. Так же смотрела — будто всё знает, а на деле — ничего.

Я не знала, что ответить. Просто стояла и смотрела на него.

— Меня Григорием зовут, — сказал он.

— Мира, — ответила я.

Он кивнул.

— Знаю. Красивое имя. Редкое.

Повисла тишина. Я слышала, как где-то в здании хлопают двери, перекликаются стражники.

— Григорий, — сказала я. — А что за город? Что за страна?

Он удивился.

— Ты не знаешь?

— Я... плохо помню, — осторожно сказала я.