Книга Крепостная с секретом. Стиральный переворот, страница 102 – Александра Каплунова

Я и не заметила, как стала откровеннее с ним. Рассказывала о своих идеях, о том, что собираюсь улучшить в мельнице. Слово за слово — и наши беседы уходили от строго технических вопросов к рассуждениям о жизни, о книгах, о странностях человеческой природы.

— Вам бы учиться, Дарья, — сказал он однажды, когда мы обсуждали принцип работы зубчатых колес. — У вас ум острый, гибкий. Жаль, что вы... — он замялся, но я прекрасно поняла, что он хотел сказать: “жаль, что вы крепостная”.

— Что есть, то есть, — ответила я, стараясь легкую грустную нотку. — Каждому свое место Господом определено.

Но сама при этом невольно думала, до чего же странно вести такие разговоры с человеком, который по моему времени был бы просто коллегой, а здесь считается существом почти другого порядка.

Барин часто приходил вместе с профессором, но не вмешивался в наши беседы. Стоял в стороне, наблюдал за работами, иногда задавал вопросы мужикам. Но я часто ловила на себе его внимательный взгляд, особенно когда мы с Фридрихом Карловичем увлеченно обсуждали какую-нибудь техническую деталь.

— Вы преображаетесь, когда говорите о механике, — заметил мне однажды Александр Николаевич, когда профессор отошел поговорить с Гаврилой. — Глаза горят, руки летают... Будто другой человек.

— Простите, коли дерзко выходит, — смутилась я.

— Нет, — покачал он головой. — Это... впечатляет. Фридрих Карлович говорит, что у вас настоящий инженерный талант.

Я промолчала, не зная, что ответить. Каждый раз, когда барин начинал такие разговоры, я боялась, что он заподозрит правду — что я не просто крестьянка, поумневшая после болезни.

Что тогда он решит? Сумею ли я в один из дней оправдать себя? Рассказать, что прибыла к ним, невообразимо! из будущего!

Но дело шло. Меня не вызывали на разговор с барской матушкой. Слухи про мои шашни с Александром Николаевичем тоже поулеглись, и теперь я волей-неволей стала замечать, что и другие в селе иначе на меня поглядывают.

Пренебрежение ушло, уступив место осторожному интересу.

Женщины в прачечной смотрели на меня с любопытством, некоторые — даже с опаской.

Зато Виталинка допытывалась каждый вечер:

— Ну как там твои мельничные дела? Правда, что профессор этот тебя каждый день расспрашивает?

— Правда, — вздыхала я. Виталинка всегда хотела наши разговоры в дословном пересказе слышать. А с ней и вся прачечная прислушивалась. — Интересно ему, отчего я после болезни такой смышленой стала.

— Гляди, Дарья, — Виталина понизила голос, хотя мы были одни в избе. — Ты с господами-то поосторожнее. Особливо с этим профессором. Баре-то они такие, коли чего захотят, так своего не упустят.

Я только отмахивалась, но в глубине души понимала, что она права. Я действительно слишком увлеклась беседами с Фридрихом Карловичем, слишком привыкла к его присутствию, к его умным глазам за стеклами очков, к его искреннему интересу ко всему, что я говорила.

Это было опасно — и не только потому, что могли пойти очередные слухи. Опасно было еще и потому, что я начинала ему слишком доверять. А вдруг проговорюсь? Вдруг скажу что-то, что нельзя знать крепостной девке из девятнадцатого века?

А то и вовсе опережу текущее время в своих разговорах?

Впрочем, впереди ждала суббота, дела мельничные остановятся до понедельника. В субботу ж все, кто не занят на приготовлениях к балу в господском доме, будут освобождены от барщины. И соберутся в церкви. А опосля начнется приготовление к сельскому празднеству.