Книга Крепостная с секретом. Стиральный переворот, страница 159 – Александра Каплунова

Однажды утром, когда я проверяла крепления нового водовода, в прачечную неожиданно заглянул Гаврила. С нашего последнего разговора мы виделись лишь мельком, обмениваясь сдержанными приветствиями или разговорами по делу. Я сперва предпринимала попытки разговорить его, но после оставила. Я не могла дать ему то, чего он хотел, и Гавриле, по видимому, нужно было это принять.

— Марфа сказывала, заклинило что-то в большой машине, — проговорил он, привычно уже не глядя мне в глаза.

— Да, вон там, — я указала на дальний конец мастерской. — Кронштейн расшатался.

Гаврила кивнул и направился к машине. Работал он молча, сосредоточенно. Я тоже продолжала свое дело, стараясь не смотреть в его сторону.

— Готово, — сказал он наконец, вытирая руки о тряпицу. — Теперь должно держаться крепко.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я.

Гаврила помедлил, словно хотел что-то добавить, но лишь кивнул и направился к выходу. У дверей обернулся:

— Дарья... — начал он, но запнулся.

— Да?

— Хорошую ты прачечную построила. Машины... они правильные. Облегчат жизнь людям. Теперь я это вижу.

Это признание дорогого стоило.

— Значит, не зря я здесь была, — улыбнулась я.

— Не зря, — отозвался он тихо и вышел.

Ох, Гаврила. Надеюсь, ты еще найдешь ту, что сумеет сделать тебя счастливым.

Уроки этикета давались мне сложнее, чем механика. Мадемуазель Дюпре, француженка средних лет, с острым, как у птицы, носом и вечно поджатыми губами, сперва была возмущена появлением “простолюдинки” на занятиях юной барышни.

— Mais c'est impossible! — воскликнула она, когда Наташенька привела меня в классную комнату. — Барыня не могла этого позволить!

— Маменька разрешили ей учиться со мной, — упрямо заявила Наташа. — Дарья едет в Петербург!

После строгого выговора от Анны Павловны мадемуазель Дюпре была вынуждена смириться с моим присутствием, но делала это с явным неудовольствием.

— Спина прямо! — постоянно одергивала она меня и постукивала своей указкой, которую мне теперь хотелось разломать надвое. — Руки не болтать! Подбородок выше! Mon Dieu, неужели так сложно?!

Я старалась изо всех сил, но годы тяжелой работы оставили свой след на моей осанке. То, что Наташе давалось естественно и легко, мне приходилось вымучивать постоянными мысленными напоминаниями.

— Не огорчайся, Даша, — шептала мне Наташа поучительно, когда мадемуазель отворачивалась. Особенно умилительно это выглядело с учетом того, что годков ей было всего ничего. — Мне тоже раньше тяжело было, но это привыкательно.

Девочка привязалась ко мне за эти дни. До прихода учительницы мы вели с ней свои разговоры. Ее нянюшка сперва пыталась вмешиваться, недоумевая, как Анна Павловна вовсе допустила меня до компании своей дочери, но когда поняла, что мои речи далеки от того, что она ожидала услышать от крепостной, успокоилась.

Наташеньке нравились мои рассказы о машинах и механизмах, о том, как устроены вещи вокруг нас. У нее был живой, пытливый ум, который жаждал знаний, выходящих за рамки уроков музыки, танцев и французского языка.

— А правда, что в Петербурге есть дворец, где все сделано изо льда? — спрашивала она, широко раскрыв глаза.

— Не думаю, барышня, — улыбалась я. — Лед ведь тает.

— А Саша говорит, что есть! — упрямилась она.

— Ваш брат, верно, шутил, — я обменивалась улыбками с мадемуазель Дюпре, которая тоже не могла устоять перед детской непосредственностью Наташи.