Книга Сага о двух хевдингах, страница 47 – Наталья Бутырская

Первым заговорил Коршун:

— Мы тут подумали… Лишь одни боги знают, как сложится наш путь. Всё может перемениться в этом мире. Когда-нибудь ты бросишь ремесло хирдмана и вернешься домой навсегда, к жене и сыну. Возможно, это случится уже этой зимой, едва затянутся твои раны. Но пока ты остаешься хирдманом, мы будем рядом.

Я невольно рассмеялся.

— Ты словно дружинник, что решил принести клятву верности ярлу. Я же не ярл, а ты вольный хирдман. Когда захочешь уйти, просто скажи.

Коршун покачал головой.

— Не о том речь. Я плохо помню, что было на том острове, Бездново пойло изрядно затуманило мою голову. Но впервые за всю жизнь я, сын рабыни, наполовину норд, наполовину сарап, вдруг понял, что нашел свое место. И рядом со мной не случайные люди, а братья.

Слепой перебил:

— Я был в разных хирдах. Некоторые едва ли отличались от разбойной шайки. Но тут всё иначе.

— Недаром такой дар зовется Скирировым, — добавил Свистун.

— Я стал намного сильнее, даже не пролив крови! — восторженно заявил Отчаянный.

Квигульв оскалил синие зубы в жутковатой улыбке:

— Кай, поскорее залечивай раны. Я хочу снова сразиться с тобой.

И хоть я не понял, как именно хочет сражаться Синезуб: рядом со мной или прямо со мной, но кивнул.

Крупные хлопья снега валили сплошной пеленой. Сначала они таяли, касаясь земли, а потом перестали таять, и улицы Сторбаша покрылись белым пухом. Лед на море пока еще разбивался в мелкое крошево и бултыхался на поверхности, но совсем скоро берега будут намертво закованы в ледяные оковы, и красавец «Сокол» долго не сможет расправить свой парус.

Бог-предатель Хагрим делает медленный вдох, забирая обратно тепло. И настает время долгой-долгой зимы с метелями, снегопадами, стужей и тьмой.

А ведь мы должны были уплыть в Альфарики, распродать богатства, посмотреть на жизнь в других землях.

Я осторожно перенес вес с палки на раненую ногу, скривился от пронизывающей боли и снова оперся на палку, вытесанную Эрлингом. Мало того, что шрамов у меня изрядно прибавилось, так кости тоже никак не хотели заживать, несмотря на мои девять рун и усилия Эмануэля. Они ныли, когда я ложился спать, ныли перед дождем и снегом, ныли, когда я отпаривал их в бане. Эта непроходящая боль выматывала похлеще, чем хромота. Из-за нее я постоянно злился, меня раздражало всё.

Еще Фридюр замучила со своей заботой, будто я не хускарл, а дитё малое. То норовит закутать потеплее, то подкладывает еду в миску, будто у меня не нога, а руки поломаны, то спрашивает, не нужно ли мне чего, хотя я и сам могу сделать, если что понадобится. Поначалу даже к отхожему месту водила, так как я не мог удержаться на корточках. Один раз я всё же не выдержал и влепил ей оплеуху, ладно хоть руку успел придержать, иначе бы точно челюсть своротил, а так только слегка задел. Подумаешь, губы в кровь и щека опухла. Но она сама виновата. Видела же, что я не в духе, а всё равно полезла.

Отцу с матерью сказала, что сама ударилась, да только не больно-то они и поверили. Ингрид и вовсе набросилась на меня с кулаками, мол, нельзя Фридюр обижать. Фольмунд перепугался из-за криков Ингрид и разревелся. Тогда я вконец осерчал, схватился за палку и ушел из дому к морю. Еле дохромал. По замерзшей земле палка всё время проскальзывала.