Книга Сага о Годрланде, страница 2 – Наталья Бутырская

Хотевит, уже бывавший в Годрланде, рассказывал, что баню там тоже уважают, только делают иначе, не как в Альфарики или на Северных островах. Будто это огромный каменный домина, куда приходят важные люди со всего города, там много чаш с водой, а вода всякая: и горячая, и теплая, и прохладная. А еще будто в той бане можно не только мыться, но и поесть, и выпить, и на пляски посмотреть. Хотя в чем забава смотреть, как другие пляшут? Веселее же выйти из-за стола, самому потопать ногами да похлопать руками! Правда, зачем это делать в бане, где и мокро, и скользко? Да и голышом при всех выплясывать как-то чудно. Дикие люди эти годрландцы!

Жирный много чего нарассказывал и о Годрланде, и о самом наибольшем городе — Гульборге, который на тамошний манер называется Альмуба́рака(1). Сказывал, что сарапы легко захватили город, хоть он с виду и неприступный, порядки особо не меняли, даже конунг там сидит не сарапский, а свой, годрландский. Богу-Солнцу тоже не заставляли молиться, только сольхусов настроили всюду, а так — молись кому хочешь, верь в кого хочешь, главное — плати вовремя. С тех, кто своим богам кланяется, берут подать повыше, а с солнечных — поменьше, потому многие купцы быстро переменили веру. Торговцы-норды тоже напоказ носят круги и вертят руками на сарапский манер, чтоб поменьше платить.

Я всему, что наговорил Хотевит, особо не верил, слишком уж много чудного он наплел и про обычаи, и про порядки в Годрланде. Поживем — увидим. Главное-то я уразумел: ни с кем без него не заговаривать, вести себя тихо, не задирать ни рабов, ни свободных, баб без спросу не щупать, серебро не показывать. Как будто у нас было серебро!

Это мы сейчас чуток отъелись, уже после Холмграда, где я потратил почти всё, вплоть до браслетов и шейной цепи, а до того с припасами было совсем туго. Конец весны, толком ничего не выросло, зимние запасы в деревнях съедены во время пахоты. Сельчане жуют корни лопуха да молодую лебеду, а выживший скот берегут для приплода. Мы, конечно, охотились, ловили рыбу, но на то и время нужно, и знание здешних охотничьих троп. Да и много ли мяса с оголодавшего тощего лося? Едва ли хватит, чтоб накормить два десятка крепких мужей.

Поначалу я еще прислушивался к Хотевиту, входил в прибрежные деревушки с добром, предлагал серебро за еду, но нам давали жалкие крохи: несколько горстей зерна, одну-две облезлые курицы, подгнившие оттаявшие яблоки. Да и по самим сельчанам, которые далеко не все разумели живичский, было видно, что нет у них лишних харчей.

Жирный всё твердил, мол, жалко людей. Их, может, и жалко, да своих мне как-то жальче, потому вскоре я перестал скромничать и начал выгребать из селений всё, что там было, вплоть до последнего зернышка. Поди, на лебеде и лопухах вытянут как-нибудь. И двоих сородичей Хотевита выкинул в одной из деревень: толку с них мало, а жрут они не меньше нашего.

Только в Холмграде я закупился припасами впрок, хоть и заплатил тройную цену. Если Хотевит обманет и не вернет серебро за украденные товары, я его своими руками задушу, а Дагну приволоку обратно в Раудборг и продам Жирным. Пусть хоть что с ней делают!

— И сколько еще до Гульборга? — спросил я у Хотевита.

— При попутном ветре за два дня дойдем, — ответил тот. — Если следовать на юг, мимо не проплывешь.