Книга Неправильная Золушка, или Всем сестрам по тыкве, страница 13 – Лесана Мун, Дарина Ромм

— Два медяка? — голос мачехи становится ледяным. — За эту грязную конюшню?

— Тариф городской, леди.

— Городской тариф — полтора медяка. Я знаю.

— Был полтора. Теперь два. С прошлой недели.

Мачеха сжимает губы. Я сижу рядом, стараясь слиться с сиденьем, и чувствую себя неловко.

— Хорошо, — наконец говорит она. — Но если хоть одна царапина появится на двуколке или лошадь не будет накормлена, я подам жалобу городской страже. Понял?

Мальчишка закатывает глаза, но кивает. Мачеха слезает с сиденья, я за ней. Она отсчитывает медяки из потертого кошелька, каждую монету будто из сердца вырывает.

Мы идем к магазинам. Первым делом мачеха сворачивает в узкий переулок, я иду следом, озираясь. Здесь тише, меньше народу. Дома старые, окна закрыты ставнями. И пахнет сыростью.

Останавливаемся перед неприметной дверью. Над ней — вывеска с тремя золотыми шарами. Понятно, ростовщик.

Мачеха толкает дверь. Внутри темно, пахнет пылью и воском. За прилавком сидит мужчина — пожилой, в очках, с лысиной и длинным крючковатым носом. Видит нас, и на лице появляется выражение, которое мне не нравится — узнавание. И жадность.

— О, баронесса, — говорит он, складывая руки на животе. — Какая неожиданная радость.

Неожиданная, как же. По тону ясно — ждал.

Мачеха молча кладет на прилавок свернутый в платок сверток. Разворачивает. Внутри — украшения. Кольцо с сапфиром, браслет с жемчугом, брошь в виде птицы с рубиновыми глазами.

Я смотрю на них и понимаю — дорогие. Очень дорогие. Старинные.

— Сколько дадите? — спрашивает мачеха.

Ростовщик берет кольцо, рассматривает через лупу. Хмыкает.

— Пятнадцать золотом.

— Тридцать.

— Двадцать. И это щедрое предложение, мадам. Учитывая ваши… предыдущие долги.

Мачеха молчит. Пальцы ее сжимаются в кулаки, но лицо остается спокойным.

— Двадцать пять. И вы стираете мой долг по процентам.

Ростовщик улыбается. Улыбка неприятная, масляная.

— Двадцать два. И только основной долг. Проценты — дело святое.

— Двадцать три. Последнее слово.

Пауза. Ростовщик разглядывает мачеху, потом украшения. Наконец кивает.

— Двадцать три. Идет.

Он достает из ящика монеты, отсчитывает. Мачеха забирает их, прячет в кошелек, и мы выходим.

На улице я наконец выдыхаю. Не понимала, что задерживала дыхание все время, пока шел торг. Мы возвращаемся на площадь. Мачеха идет прямо к магазину тканей — большому, с витринами, где выставлены рулоны шелка и бархата. Заходим внутрь — тут пахнет новой тканью, краской, чем-то свежим.

За прилавком продавец, мужчина средних лет, с аккуратно подстриженной бородкой.

— Добрый день, леди, — говорит он вежливо. — Чем могу помочь?

— Мне нужен шелк для двух бальных платьев, — говорит мачеха. — Светлых оттенков. Розовый и голубой.

Продавец кивает, начинает доставать рулоны. Разворачивает их на прилавке. Ткань переливается на свету, красивая, дорогая.

— Этот шелк из Валерии, — говорит продавец. — Лучшее качество. Четыре монеты серебра за локоть.

— Четыре? — мачеха хмурится. — Слишком дорого. У вас есть что-то попроще?

— Леди, для бала…

Продавец вздыхает. Убирает рулоны, достает другие. Эти ткани тоньше, попроще. Но все равно красивые.

— Три серебряных монеты за локоть.

— Две монеты.

— Леди, это уже…

— Две, или я пойду в другой магазин.

Продавец смотрит на нее, потом на меня. Я стою в сторонке, изображая мебель. Он вздыхает.