Книга Маркиза ДЭруа, страница 28 – Надежда Соколова

Этот процесс был для меня в новинку, непривычен и даже немного пугал — самой выбирать людей, которые отныне будут окружать меня каждый день, чьи судьбы теперь были тесно переплетены с моей. Но вместе с тем это давало и странное, обнадеживающее чувство контроля над собственной жизнью, чувство, что я наконец-то не просто беспомощно плыву по течению абсурдных обстоятельств, а начинаю по-настоящему, осознанно обустраивать свой быт и свое пространство в этом мире.

Но тишина и относительное спокойствие, как я уже успела на своем недолгом опыте понять, не могут длиться в этом полном интриг мире вечно. А потому, в первый же день настоящей, ощутимой осени, не календарной, а той, что приходит с погодой, когда небо на рассвете затянуло сплошной пеленой свинцовых, низких туч и с утра принялось накрапывать холодный, назойливый, пронизывающий до костей дождик, ко мне в кабинет прилетел магический вестник.

Почта здесь, как я с изумлением узнала, доставлялась преимущественно с помощью магии, что было одновременно и удобно, и слегка жутковато. Даже у самых бедных аристократов и купцов средней руки имелись в распоряжении эти странные, неодушевленные, но разумные на свой лад существа — магические вестники. Они появлялись ниоткуда с легким хлопком сжимаемого воздуха и исчезали в никуда, материализуясь прямо в холлах или кабинетах домов, оставляя после себя на резных столиках для корреспонденции или в безупречных ладонях дворецких письма, записки, поздравительные открытки, счета и тому подобные вещи. Если на послание требовался срочный ответ, вестник — обычно это была небольшая, размером с голубя, фигурка из полированного металла или фарфора, покрытая витиеватыми рунами — мог застыть в воздухе, подобно изящной, парящей статуэтке, и добросовестно, недвижно ждать, пока адресат его напишет. Если же ответа не требовалось, он растворялся в пространстве сразу же, как только письмо было вручено, оставляя после себя лишь легкий запах озона и ощущение чуда.

Вестник, прилетевший ко мне в это пасмурное, пропитанное сыростью утро, был особенно изысканным и оттого еще более зловещим. Он был похож на крупную, размером с мужскую ладонь, стрекозу с брюшком из отполированного до зеркального блеска черного дерева и хрупкими, переливающимися перламутром стеклянными крылышками, в которых даже в этот бессолнечный день играл и преломлялся тусклый серый свет. Он беззвучно, как призрак, вспорхнул в холле, сделав несколько неестественно изящных кругов под самым кессонным потолком, а затем спустился и замер в воздухе прямо перед моим невозмутимым дворецким, Готфридом, протянув ему тонкие, словно часовые пружинки, лапки, в которых был зажат сложенный пополам лист плотной бумаги с оттиском сургучной печати. Как только конверт перешел в безупречные белые перчатки слуги, вестник дрогнул, его хрупкие крылья рассыпались на мириады сверкающих, как иней, пылинок, а темное тельце испарилось в воздухе, не оставив ни единого следа, кроме легкого запаха остывшего металла и статического электричества.

Письмо на маленьком серебряном подносе с гербом рода принесли мне в кабинет, где я как раз просматривала хозяйственные отчеты. Я с любопытством, смешанным с легкой тревогой, взяла его в руки, ощущая под пальцами плотную, дорогую, слегка шероховатую бумагу верже. Мой взгляд сразу же выхватил незнакомый, внушительный герб на темно-синем сургуче — стилизованная островерхая башня, о подножие которой бились и разбивались две яростные волны. Я перевернула конверт, удостоверившись, что с адресом и титулом не ошиблись, и холодок пробежал по спине: