Книга Хозяйка поместья Вудсборн, страница 21 – Фиона Сталь

Поднимаясь по лестнице в свою комнату, я прижимала к себе старую книгу о травах. Мышцы все еще болели после пробежки, но я почти не замечала этого. Я чувствовала, как внутри меня, на пепелище жизни леди Сесилии, пробивается первый, хрупкий, но упрямый росток.

Росток новой жизни. Моей жизни.

Приняв ванну — холодную, бодрящую, а не горячую и расслабляющую, как, я была уверена, любила Сесилия, — я почувствовала себя почти человеком. Боль в мышцах никуда не делась, но стала тупой, ноющей, приятной. Я переоделась в другое платье, такое же бесформенное и унылое, как и предыдущее, но хотя бы чистое.

Я села в кресло у окна, положив на колени свой трофей — книгу о травах. Ее страницы были желтыми и хрупкими от времени. Я листала их, вдыхая пряный аромат и рассматривая изящные, детальные рисунки. Розмарин для памяти, лаванда для сна, зверобой от тоски… В моем мире, мире биодобавок и синтетических витаминов, это казалось сказкой. Здесь же, судя по всему, это была обыденность. Практическое знание.

Мой взгляд скользнул по комнате и остановился на подоконнике. Там, в простом глиняном горшке, стояло нечто, что когда-то, видимо, было цветком. Сейчас это было жалкое зрелище: пожухлый, сухой стебель, с которого свисали несколько коричневых, скрученных листочков. Он был так же мертв, как и все в этой комнате. Как и его бывшая хозяйка.

Я подошла к нему. В графине на столике оставалась вода после моего завтрака. Я взяла его и вылила немного в сухую, потрескавшуюся землю. Вода тут же впиталась, не оставив и следа.

— Бедняга, — прошептала я, прикасаясь кончиком пальца к сухому стебельку. — Тебя тоже никто не любил, да?

Я не знала, что это был за цветок. Может, роза. Или герань. Сейчас это было уже неважно. Он был мертв. Просто сухая палка в горшке с землей.

Но что-то внутри меня… воспротивилось этому. Я провела всю свою прошлую жизнь, создавая красоту из ничего. Я превращала заброшенные пустыри в цветущие сады. Я заставляла расти самые капризные орхидеи. Я не могла просто так смириться со смертью этого маленького, никому не нужного растения.

Я закрыла глаза и положила обе ладони на теплый от солнца глиняный горшок. Я не думала о том, что делаю. Это был инстинкт. Тот же инстинкт, который заставлял меня разговаривать с моими цветами в оранжерее. Я представила себе этот сухой стебелек. Представила, как по нему, от самых корней, начинает бежать живительный сок. Как он наполняет каждую клеточку, каждую жилку. Я представила, как расправляются сморщенные листья, как они наливаются силой и зеленью. Я представила, как на самой макушке набухает бутон. Маленький, тугой, полный жизни.

И я… я захотела этого. Не просто подумала, что было бы неплохо. А захотела всем своим существом. Я вложила в это желание всю свою ярость, все свое упрямство, всю свою отчаянную, злую волю к жизни, которая горела во мне с самого пробуждения в этом теле.

«Живи, — мысленно приказала я. — Ты не умрешь. Не в моем доме. Не на моих глазах. Слышишь? Живи!»

Я почувствовала легкое покалывание в кончиках пальцев. Тепло, исходящее от горшка, стало интенсивнее. Оно поднималось по моим рукам, приятное, щекочущее. Я не придала этому значения, полностью сосредоточившись на образе цветущего растения.

А потом я открыла глаза.