Книга Хозяйка поместья Вудсборн, страница 47 – Фиона Сталь

— Садись в карету, — сказал он наконец. — Уже темнеет.

Он тронул поводья, и его конь, обогнав нас, поскакал по аллее к дому.

Я вернулась в карету. Том, не говоря ни слова, тронул лошадь.

Я смотрела вслед удаляющейся фигуре мужа. Я видела его прямую, гордую спину. И я знала, что сегодняшний день — еще один шаг в моей войне. Я вышла за пределы поместья. Я показала, что могу быть самостоятельной. Я показала, что у меня есть свои интересы, свои цели.

Я больше не была его пленницей, запертой в золотой клетке. Я заявила о своем суверенитете. И теперь ему придется считаться со мной. Хочет он того или нет.

Встреча у ворот с Алистером стала поворотной точкой. Не потому, что он что-то сказал или сделал. А потому, что он ничего не сказал и ничего не сделал. Он не отчитал меня за самовольную поездку. Не высмеял мои покупки. Он просто посмотрел на меня с тем новым, озадаченным выражением, которое я начинала узнавать. Я перестала быть для него предсказуемой. А для такого человека, как он, который, я была уверена, привык все контролировать, непредсказуемость была сродни вызову.

И он этот вызов принял. Он начал наблюдать за мной.

Я не сразу это поняла. Первые дни я была слишком поглощена своими новыми проектами. Мои семена и инструменты из города, мои новые книги — все это открывало передо мной огромный фронт работ. Жизнь вошла в новую, упорядоченную колею: подъем до рассвета, пробежка, которая с каждой неделей давалась все легче, простой завтрак, а затем — часы, проведенные в розарии, или за книгами в библиотеке, или за инспекцией работы слуг.

Первым звоночком стало мое отражение в зеркале. Однажды утром, расчесывая волосы перед тем, как заплести их в привычную косу для работы, я замерла. Из зеркала на меня смотрела… уже не совсем незнакомка. Одутловатость спала, обнажив линию скул, о существовании которых я и не подозревала. Двойной подбородок почти исчез, уступив место более четкому овалу лица. Но главное — изменился взгляд. Водянисто-голубые глаза Сесилии приобрели глубину и осмысленность. В них больше не было вселенской тоски. В них была цель.

А волосы… Эти длинные, тусклые, мышиного цвета волосы. Они были символом старой жизни. Символом забитой, несчастной девушки, которая пряталась за ними, как за занавеской.

— Полли, — позвала я вошедшую с моим завтраком горничную.

— Да, миледи?

— Принеси мне самые острые ножницы, какие найдешь в доме.

Девушка удивленно моргнула.

— Ножницы, миледи? Зачем? Если нужно что-то подрезать в шитье…

— Они нужны не для шитья, — я решительно повернулась к ней. — Они нужны для этого.

Я взяла в руку свою длинную, безжизненную косу. Пора отрезать эти посеченные, рваные кончики.

Лицо Полли вытянулось от ужаса.

— Миледи, нет! Вы не можете! Женская коса — ее гордость!

— Моя гордость, Полли, не в волосах, — ответила я, и в моем голосе прозвучала непоколебимость. — А в том, что я делаю. Эти волосы давно пора подравнять. А теперь, будь добра, принеси ножницы.

Она принесла их с таким видом, будто несла орудие казни. Я взяла холодный металл в руки, глубоко вздохнула и одним резким, решительным движением отрезала косу чуть ниже груди.

Тяжелые, безжизненные пряди упали на пол. Я почувствовала невероятную легкость. Словно сбросила с плеч тяжелый груз. Оставшиеся волосы теперь доставали до лопаток. Я взъерошила их руками, придавая им хоть какую-то форму. Это была не стильная стрижка-боб из моей прошлой жизни, но теперь кончики волос выглядели аккуратно.