Книга Завидная нервно-тревожная невеста, страница 41 – Виктория Рогозина

— Что случилось? — его голос был спокойным, но внимательным, как всегда, когда дело касалось детей.

Алиса вздохнула и посмотрела на дорогу перед собой. Её мысли возвращались к словам Оксаны Юрьевны, и она не могла сдержать чувства обиды.

— Оксана Юрьевна сегодня снова сказала гадости про Мишу... — начала она, немного дрогнувшим голосом. — И про маму тоже. Она сказала, что брат — антигерой школы, что он забросил учёбу ради «сомнительной карьеры», и что компьютерные игры и деньги только портят людей. А потом... она перешла на маму... Сказала, что Миша — это её вина.

Она замолчала, не зная, как ещё выразить своё негодование. Алекс спокойно выслушал её рассказ, продолжая вести машину, но она заметила, как его губы едва уловимо дернулись в усмешке.

— Выпущу сегодня Цербера, — проговорил он, не отрывая взгляда от дороги, с лёгким, но многозначительным оттенком в голосе. — От школы камня на камне не останется.

Алиса не сдержала улыбки. Она знала, что под «Цербером» отец подразумевал маму, Валерию Алексеевну. Когда дело касалось их семьи, особенно детей, Валерия превращалась в настоящую защитницу, тигрицу или львицу, и те, кто осмеливался задеть её близких, часто встречались с её яростным отпором. У неё был особый талант ставить людей на место — хладнокровно и без лишних эмоций, но с такой силой, что противники больше не осмеливались возвращаться к теме. И сегодня было ясно, что Оксана Юрьевна пересекла черту.

Алиса вновь взглянула на отца, почувствовав облегчение. Слова Оксаны Юрьевны, которые так мучили её внутри, теперь казались чем-то незначительным. Её семья всегда стояла за неё горой, и это давало ей уверенность, что ни один учитель, ни один завистливый взгляд не смогут поколебать эту поддержку.

Я медленно прохаживалась по старому заброшенному кладбищу, вдыхая прохладный осенний воздух, густо насыщенный ароматом прелой листвы. Под ногами шуршали сухие кленовые и березовые листья, которыми усыпаны дорожки между потемневшими от времени надгробиями. Всё вокруг выглядело грустно, тоскливо, словно сама природа пыталась отразить печаль этого места.

Деревья, казалось, склонялись, как в поклоне, отдавая дань памяти тем, кто здесь покоился. Их голые ветви переплетались над головой, образуя живую арку, через которую пробивался тусклый свет осеннего солнца. Шелест листьев, порой тихий, порой громкий, доносился отовсюду, создавая глухое эхо, будто голоса давно ушедших.

Мой взгляд привлекли старинные памятники в виде ангелов. Их статуи, изваянные с мастерством и любовью, стояли неподвижными, застигнутыми в вечной скорби. Ангелы, с опущенными головами и сложенными крыльями, казались олицетворением боли и печали. Их каменные лица отражали невыразимую тоску, будто они тоже не могли примириться с неизбежным уходом людей, к которым они некогда "принадлежали".

Я остановилась перед одним из таких ангелов. Его лицо, несмотря на огрубевший с годами мрамор, сохранило благородство черт, но в этих чертах пряталась тоска. Руки ангела сжимали крест, а в глазах, в которых некогда, вероятно, светилась надежда, теперь была застывшая грусть. Он, как и другие, был немым укором, напоминанием о быстротечности времени и бренности человеческой жизни.

Я провела рукой по холодной поверхности камня, чувствуя на кончиках пальцев каждый изгиб, каждый выемку. Это место, забытое и заброшенное, когда-то было полным жизни и боли, историей и памятью, но теперь всё здесь казалось увязшим в непреходящей меланхолии.