Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 18 – Елена Амеличева

— Почему?.. — подошла ближе, не веря своим глазам и боясь, что он вот-вот растает, как мираж. — Почему ты здесь? И почему не приехал ко мне, в столицу? Я бы… я бы тебя не бросила!

— Я писал вам, миледи, — он тихо вздохнул, и его узкие плечи сгорбились еще сильнее под тяжестью этого воспоминания. — Отправил три письма. В каждый конверт клал засушенный цветок с клумбы вашей матери… вы их так любили в детстве. Пришел ответ… от секретаря его светлости. — Гораций поморщился, произнося титул, будто по его языку растеклось что-то горькое. — Было велено передать, что миледи де Рагдар не нужны приживалы и попрошайки. И чтобы я… проваливал. А если посмею явиться к вам в столицу, то… меня спустям по лестнице пинками и выставят вон.

— Гораций, я бы никогда!.. — задохнулась от жгучей волны стыда и гнева. — Такая низость! Я бы никогда так не поступила! Ты для меня… ты член семьи! Ты же знаешь!

— Это тот вонючий дракон, — без тени сомнения заключил Кир, сжимая кулачки. — Он все письма проверял. Он и твои драгоценности украл! И варенье в буфете запирал на ключ, чтобы я не ел.

Старик посмотрел на мальчика с нежностью и печалью.

— Похоже, юный господин прав, — кивнул он. — Все слуги разъехались, кому куда. А мне, старому дубу, податься было некуда. Корни тут. Да и кому я, старый хрыч, нужен? Решил доживать здесь. Сторожить. Чтобы ваша мама, царство ей небесное, не плакала, глядя на такое разорение.

Я не выдержала и обняла его, чувствуя, как тонок и хрупок старик под грубым сукном фрака. Он пах нафталином, старой кожей книжных переплетов и верностью — самым редким и стойким ароматом в мире, который не выветривается годами.

— Никто больше не прогонит тебя, Гораций. Обещаю. Это поместье снова станет домом. Нашим домом.

— Спасибо, моя милая девочка, — он достал платок и промокнул глаза. — Уж не чаял свидеться с тобой. Ты ж мне как доченька была.

— А ты мне — как второй папа, — я смахнула со щек побежавшие по ним слезинки, не стыдясь их. — После того как отец умер… без тебя я бы совсем одна осталась.

— Помнишь, как я тебя на лошадь впервые посадил? А ты ревела от страха, а потом смеялась, и кричала: «Еще, дядя ГОра, еще!».

— Конечно, помню. Такое не забывается никогда.

— Вот радость-то на старости лет! А уж думал, так и буду свой век коротать тут, с пауками. Помру и стану привидением расхаживать, чужаков отпугивать. — Гораций широко улыбнулся, и его морщинистое лицо преобразилось, озаренное изнутри этим светом. — Ну, значит, будем наводить порядки, миледи? Старый дворецкий еще кое-что помнит. И знает все секреты вашего батюшки. Работы, конечно, будет невпроворот, — он оглядел запыленный холл, — но по чуть-чуть да вместе, как говорил ваш папенька…

— … все и сладится, — закончили мы хором и рассмеялись.

Гораций отвел нас в свою «каморку» — бывшую комнату для гостей на первом этаже, которую содержал в идеальной, практически музейной чистоте. Здесь пахло воском, сушеными травами и стариной, но не мертвой, а бережно хранимой.

На столе, застеленном скромной, но чистой скатертью, стоял дымящийся жестяной чайник. Мужчина с церемонной медлительностью разлил нам чай по фамильным фарфоровым чашкам с гербом Дэй — уцелевшим и недоставшимся кредиторам, видимо, только чудом и его самоотверженными стараниями.