Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 23 – Елена Амеличева

Рубашка была сброшена, за поясом заткнут темный, выцветший местами от пота платок. Мускулы на его спине и плечах играли под загорелой до бронзы кожей, отсвечивая влагой и солнцем, как отполированный веками гранит. Каждое его движение было выверенным, полным сдержанной, звериной грации.

Когда он на мгновение остановился, чтобы дать волам передохнуть, и обернулся в нашу сторону, у меня перехватило дыхание.

Его лицо… оно не было просто красивым. Оно было опасно притягательным. Резкие, словно высеченные резцом умелого скульптора черты, высокие скулы, упрямый, сильный подбородок. А глаза… темные, как самая глубокая безлунная ночь, но с отсветами внутри, будто отдаленное зарево пожара. В них читалась не просто усталость от работы, а какая-то древняя, глубокая умудренность и скрытая боль, совсем не подходящая для простого пахаря.

— Это Лис, — коротко и почтительно представила его Аленка, вынырнув из придорожных кустов, как непоседливый, везде поспевающий гномик. — Он тут один за всех и пашет, и сеет, что может. Никто не просил. Сам решил, что земля без дела пропадать не должна. Говорит, что таким плодородным пахотным землям простаивать — преступление сущее.

Лис? Странное имя. И подходящее. В его осанке, в этом пронзительном взгляде было что-то дикое, хищное.

Он медленно, не спуская с нас глаз, вытер лоб платком, и его взгляд скользнул сначала по Аленке, потом по Киру, и наконец остановился на мне. Мужчина не сказал ни слова, не кивнул, не отвесил поклон, приветствуя, но в его молчании, в его открытой, прямой позе читалось так много, хоть книгу пиши. Взгляд был оценивающим, холодным, почти презрительным. Казалось, он видел насквозь — и мое столичное платье, и мои неумелые руки, и все мои прошлые ошибки. И, похоже, то, что он видел, ему не нравилось.

— Говорят, вы работников ищете, — наконец произнес Лис. Голос был низким, бархатным, но с металлическим оттенком, будто два камня терлись друг о друга.

— Да, — кивнула я, заставляя себя говорить уверенно под этим испепеляющим, всевидящим взглядом. — Заплатить пока могу только едой. Но как только дела наладятся…

— Наладятся, — он перебил меня, и в его тоне прозвучала такая язвительная насмешка, что у меня по спине побежали холодные мурашки. — Слышал я это. От твоего отца слышал. Пока не приехал тот, с драконьим гербом на карете и жаждой наживы в глазах.

Я почувствовала, как по щекам разливается горячая краска стыда и подхлестнутого им гнева.

— Со мной все иначе, — попыталась мягко возразить ему, но в голосе уже дрожали нотки раздражения.

— Конечно, иначе, — он усмехнулся коротко и беззвучно, и это было похоже на рычание волка перед атакой. — Ты ведь из столицы. В шелках, пусть и потрепанных. Приехала поиграться в хозяйку, понаделять бедняков несбыточными надеждами. Поманить куском хлеба, чтобы они за тебя ворочали эти камни и расчищали твое родовое гнездо. А потом, когда надоест романтика с грязью и нищетой, когда поймешь, что руки болят, а спина не разгибается, ты сядешь в свою карету — если ее, конечно, из грязи вытащат — и уедешь обратно, к своим балам и жемчугам. А они останутся. С еще бОльшими долгами и разочарованием. С пустыми закромами и вымотанными силами. С голодными детьми и злыми женами.