Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 26 – Елена Амеличева

— Опять на «потом»? — раздался хриплый голос из темного угла. — Мы уже слышали эту песню. Пока вы там, в своем замке, даже если он разваленный, сыты будете. А нам чем детей кормить, пока ваше «потом» не настанет? Воздухом? Обещаньица ваши на тарелку положить, слезами полить, да ребятишкам голодным подать?

— Чем играться вздумала, барышня? — крикнул другой, молодой и озлобленный. — Сиськи приоткрой до пупа, да ступай на поиски нового богача, а нас не трожь! Наигралась в бедность, хватит, восвояси ступай!

Сердце упало. Они не верили. Ни единому слову. Я видела в их глазах даже не злость, а кое-что похуже — усталость, обиду и полное отсутствие веры.

Отчаяние, холодное и липкое, начало подбираться к горлу, стискивая его. Обвела взглядом зал, ища хоть какую-то поддержку, хоть одно дружелюбное лицо, хоть каплюсомнения в этой стене неприятия, но встречала лишь каменные лица. Казалось, я тону в этом молчании.

И тут дверь таверны с громким, пронзительным скрипом отворилась. В проеме, залитый потоками слепящего солнечного света, стоял мастер Абель, портной. Тот самый, что обычно спал на пороге своей лавки, похожий на старого кота. Но сейчас он не спал. Его маленькие, глубоко посаженные глазки ярко блестели, а все морщинистое, как печеное яблоко, лицо было серьезным и строгим.

Он медленно прошел через всю таверну, его стоптанные башмаки громко простучали по половицам. Старик остановился рядом со мной, так близко, что я почувствовала запах сушеных трав и старой шерсти, и обвел взглядом собравшихся, будто выискивая зачинщиков.

— Ну что, умаялись? — его скрипучий голос прозвучал на удивление громко и властно, мигом потушив недовольные шепотки, что наполняли таверну. — Насмотрелись в пол? Дождались, когда она, осмеянная, сама уйдет, чтобы мы и дальше могли тихо гнить в своем самодовольстве?

Его слова, острые, как иглы, повисли в гнетущей тишине.

— Смотрите на нее — «ах, барышня, ах, из столицы, белоручка»! — передразнил он кого-то, специально картавя. — А вы, небось, забыли, как она, девчонкой по деревне бегала, с вашими-то детьми в салочки играла да на речке вместе с вашими женками белье стирала задом кверху? Как старику Гавриле-конюху, когда у того ногу придавило бревном, сама повязки гнойные меняла, не брезговала, отвар ему поила, что сама варила, да порошки в рот прямиком засыпала, что лекарь прописал! А тому только кобениться, нехочу да не буду, оставалось, как малому дитятку.

Он резко ткнул узловатым пальцем в мою сторону.

— Она — наша! Кровь ее отца, барона Дэя, который для нас последнюю рубашку снимал, пока тот столичный дракон его не обобрал, — она в ней течет!

В моих глазах вскипели слезы.

— Да, ошибся барон, доверился волку в овечьей шкуре, за дочку потому что радел, — продолжил Абель. — А кто не ошибался? Кто за своего ребенка сердце не готов был из груди вынуть и отдать, лишь бы дитя счастливо было? Кто не промахивался, выбирая, кому верить?

Портной перевел дух, и его взгляд стал жестким.

— Других шансов у нас все равно нет. Так чего же вы тут кобенитесь, а? Гордость свою бессмысленную, голодную тешите? Она работу дает. Настоящую. Крышу над головой и котел с похлебкой в голодное время. А вы… вы благодарить ее должны за то, что она не махнула на нас рукой, как на прокаженных, а вернулась! Душу свою к нашим проблемам приложить хочет!