Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 29 – Елена Амеличева

— Знаю, миледи, знаю. Цены взлетели… а у нас…

Радость, такая яркая и хрупкая, лопнула, как мыльный пузырь, столкнувшись с суровой стеной реальности. Я смотрела на оживший, наполненный шумом двор, на смеющихся, играющих с котятами детей, на усталые, но воодушевленные лица людей, которые поверили мне. И осознавала страшную вещь: я могу накормить их надеждой, но этого недостаточно, чтобы наполнить желудки. А без этого все наше прекрасное, общее начинание рухнет в одночасье, так и не успев по-настоящему начаться.

Сжавшись, сунула руку в карман. Там лежала одна-единственная безделушка, уцелевшая чудом — маленькая брошь в виде феникса, раскинувшего крылья, подаренная отцом на шестнадцатилетие. Последняя ценность, не ушедная в бездонное нутро дракона. Я сжала ее в кулаке так, что золото впилось в ладонь. Она была теплой от тела. Недолговечным топливом для нашей скромной, хрупкой мечты.

«Нет, — сказала себе упрямо, глядя на взъерошенный затылок Аленки и сосредоточенное личико Кира, строящего замок из досок. — Я не сдамся. Придумаю что-нибудь. Обязательно придумаю».

Но пока что от этой мысли на душе было так же горько и пусто, как от едкого дыма наших костров, в которых сгорало отслужившее свое прошлое, а будущее все еще было окутано густым, непроглядным туманом неизвестности.

Если днем поместье напоминало разворошенный муравейник, то ночью оно превращалось в царство теней, скрипящих половиц и протяжно вздыхающих, безобидных призраков. Но даже эти призраки, похоже, устали от дневной суеты и притихли, убаюканные мерным разноголосым храпом двадцати с лишним человек, расположившихся на ночлег в наименее развалившихся комнатах.

Я лежала на узкой походной кровати в бывшем кабинете отца, слушая этот странный, но удивительно умиротворяющий хор — от басистого посвистывания Горация за стеной до тоненького, по-детски беззащитного сопения Кира, что свернулся калачиком рядом, будто маленький ежик.

День был насыщенным не только трудом, но и сложной детской дипломатией. После работ Кир и Аленка, как два мудрых полководца, заключили официальное перемирие с местной ребятней. Переговоры, по словам брата, проходили под старым дубом и включали в себя демонстрацию ловкости (Аленка забралась на самую высокую ветку), проверку на смелость (Кир, бледнея, потрогал живую и очень недовольную таким панибратством огромную жабу) и обмен стратегическими запасами (сушеные яблоки и карамельки Кира на три замысловатых камешка, подобранных Ванькой — «зуб даю, волшебные!»).

К вечеру они уже были неразлучны и, как стая прожорливых воробьев, опустошили котел с картофельной похлебкой, громко и счастливо, взахлеб обсуждая, как завтра, вооружившись фонарем и палками, будут «штурмовать» чердак главной башни, где, по слухам, завелось привидение с серебряной треуголкой.

Я улыбалась, глядя на них, и это теплое чувство хоть ненадолго, но все же отгоняло гнетущие мысли… Кажется, дружба, скрепленная общим врагом в лице жгучей крапивы и общего открытия в лице потайного хода в стене амбара, и впрямь самая крепкая на свете.

Усталость валила с ног свинцовой тяжестью, но долгожданный сон, как назло, не шел. В голове вертелись злополучные цифры из того непомерно раздутого счета, словно злые чертики, пляшущие на костях моих надежд. Я ворочалась с боку на бок, слушая, как где-то за стенкой мышь с явно аристократическими замашками с аппетитом и методичностью грызла балку, — видимо, единственная обитательница поместья, что ни в чем себе не отказывала и не знала ставшего уже у нас ругательным слова «кредитор».