Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 32 – Елена Амеличева

Лис молча смотрел на меня несколько томительных, тягучих, как смола, секунд, его лицо в полумраке было нечитаемо.

— Надежда — плохое топливо для печки, — наконец произнес, и в его голосе прозвучала не язвительность, а какая-то усталая резонность. — Зимой от нее не согреешься. — Он медленно, не отрывая от меня горящего взгляда, поднял руку.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Его пальцы, шершавые и обжигающе горячие, почти коснулись моей щеки, остановившись в сантиметре от кожи. От этого почти прикосновения по всему телу пробежал разряд.

Его слова повисли в воздухе, густые и многозначительные. Пальцы все так же парили в миллиметре от моей кожи, и все мое существо кричало, требовало этого прикосновения, этого завершения.

И прежде чем нашлась что ответить, прежде чем мое тело предательски не качнулось ему навстречу, он резко развернулся. Его тень скользнула по стене, и он бесшумно растворился в темноте коридора, будто его и не было. Только легкое движение воздуха, пахнущего дымом, хвоей и чем-то невыразимо соблазнительным, и настороженное подергивание ушей Бестии выдавали его недавнее присутствие.

Я осталась стоять одна посреди лунного зала, с бешено колотящимся сердцем и путаницей в голове. Он пришел… просто посмотреть? Убедиться, что я — именно та, кем он меня считает? Или он пришел проверить границы? И если да, то почему в его глазах в последний миг читалось почти… дикое желание?

Утром, едва первые лучи солнца позолотили остроконечные крыши, мы с Киром и Аленкой вышли во двор, чтобы начать новый день битвы с запустением, Ванька, вездесущий, как домовой, уже копошился у забора.

— Миледь! Эй, миледь! Глянь-ка, чо тут! — крикнул он, возбужденно размахивая руками.

У самых ворот, прислоненные к грубо, на скорую руку сколоченной из свежих досок калитке, стояли два немых свидетельства ночного визита. Аккуратные тюки из добротной, грубой холстины, и увесистые, туго набитые мешки, из которых выглядывали крупные, чуть запыленные, но явно отборные картофелины. Рядом красовались мешки поменьше — с луком, репой, морковью и мукой.

Целое сокровище!

Ни записки, ни подписи. Ничего. Просто… молчаливыйподарок. Анонимный. Или, может, первый, нерешительный камень, брошенный в воду наших с Лисом отношений. Дружеских, размеется. Добрососедских.

Агафья, проходя мимо с ведром воды, хмыкнула, достав из мешка пару картофелин:

— Картошка-то, гляжу, отменная. С Лисьей горки, чай. Там почва такая, каменистая, картошка на ней крепкая поднимается, не водянистая. Да и не козявочная. Такую одно удовольствие чистить. Да и на хранение — самое оно.

Я потрогала холстину. Материал был грубым, но прочным, отлично дышащим и практичным. Идеально подходил для рабочей одежды, для ежедневного тяжелого труда. То, чего нам так отчаянно не хватало.

Я посмотрела в сторону леса, за которым, как я знала, лежали его, Лисьи, угодья. Первая, неохотная, но оказанная без и просьб, без расчета на благодарность, помощь. Признание? Нет, слишком громкое и преждевременное слово. Скорее, первая, едва заметная трещина в высокой и неприступной стене его недоверия. И, черт побери, это смутное, теплое и упрямое чувство в груди было куда приятнее вчерашнего гнева.

Но, хоть подарки соседей — это и замечательно, надо действовать самой. Чем вскоре и займусь.