Книга Похищенный ведьмой. Ведьма и охотник, страница 62 – Екатерина Розова

Мурчин не спеша ступала по лугу, босая, в белоснежном платье, благоухающая гардениями. Две пепельные зернистые косы, похожие на канаты, красиво огибали ее голову. Выглядела Мурчин лет на двадцать, свежа, гибка, стройна, хоть и несколько бледна. Заживавшие, но все еще припухшие руки она прятала за кружевными перчатками, которые разлезались из-за ведьминских растущих коготков. Стоило Раэ глянуть на ведьму, как она раздувалась от самодовольства. Она явно считала, что производит ой-ей-ей какое впечатление, а он, подросток, должен был стесняться и балдеть от общества такой раскрасотки. Так важничали ровесницы Раэ, которые превратились в барышень и при этом считали мальчишек своего возраста еще детьми. Дура старая! Да если ты — верховная ведьма, тебе лет где-то за сотню, а то и за три. И тем не менее Мурчин иногда вела себя как девчонка немногим старше своего пленника. Раэ научился не заострять на этом внимание. Было в его нынешней жизни и без того много чего неприятного, о чем стоило больше беспокоиться. Настораживало его, правда, еще то, что ведьма все еще хотела охорашиваться и наряжаться. Это означало, что Мурчин была в самом расцвете сил и все еще много чего хотела. Старые ведьмы обычно утрачивали вкус к жизни и переставали не то, что омолаживаться, а вообще поддерживать хоть какой-то человеческий облик, для которого и магия не надобна. Они переставали обращать внимания даже на вшей, годами живших в их сваленных космах, могли щеголять в заскорузлых лохмотьях, а то и вовсе потерять остатки одежды.

Все-таки Раэ предпочел бы иметь дело с более старой ведьмой, которой не хотелось бы нравиться...

Он старался не глядеть в сторону Мурчин и отвлекался на облака в небе да на альвов, которые стрекотали крыльями поблизости. Похоже, они были несколько разумны и тянулись к Раэ как к живой человеческой душе. Только зря они сейчас приблизились к нему, на этой философской прогулке: позади семенила шишига с кривым сачком. В другой руке она держала самодельную соломенную клетку — ведь умела же мастерить что-то, правда, все только для того, чтобы напакостить. Шишига ловила альвов, сажала их в соломенные клеточки и мучила. Раэ не мог в открытую мешать зеленой гадине, чтобы ведьма не догадалась о его сочувствии к альвам. Мурчин и так и эдак искала способ, как воздействовать на подневольного ученика, не хватало еще, чтобы она отыгрывалась на этих маленьких созданиях, и пленник пытался показать, что они ему не очень-то нравятся из-за сыплющейся с них серебристой пыльцы. А что, они и в самом деле изрядно мусорили на крыльце и подоконниках ведьминского дома, а мести за альвами приходилось ему. Не белоручке Мурчин же.

Впрочем, сейчас ведьма была увлечена, своим новым платьем, сознанием собственной красоты, наставлениями, которые давала Раэ, и тот мог украдкой попинывать шишигу.

— Все, что может делать в нашем мире людье, простецы, — продолжала Мурчин, — это изобрести для самих себя клетку из законов, якобы безоговорочно нравственных. Сами на себя напялить выдуманное ярмо, потому как никаких безоговорочно нравственных законов не существует, разве что только на глупом согласии людей что-то считать хорошим, а что-то считать плохим.

«Да чтоб тебя как-нибудь обобрали на народном гулянии! Или юбку тебе на голову при всех накинули! — ответил ей мысленно Раэ, — Вот тогда я бы посмотрел, как ты радуешься, что безоговорочно нравственных законов для кого-то не существует. Сразу согласишься «с людьем», что считать хорошим, что считать плохим!».