Книга Не та невеста для проклятого князя, страница 105 – Алекс Скай

На его правой руке тёмная печать медленно проступала из-под рукава. Не вспыхивала. Не злилась. Проявлялась, словно тоже слушала текст, который ждала слишком долго.

Элвин тихо добавил:

— Есть ещё запись. Почерк другой. Поздний.

Торн взял третий лист.

— «После исчезновения Мираны Совет дома Вейр признал её виновной в попытке сорвать северный договор. Первую дорожную клятву уничтожить. Имя Морр исключить из северных списков. Для сохранения власти объявить печать следствием женского предательства».

Сельма, стоявшая у двери, закрыла глаза.

Ровен очень тихо сказал:

— Значит, нас веками учили не тому.

— Не просто не тому, — произнесла Астара, которую Дарен пригласил как свидетельницу дома Норрен. — Вас учили бояться женщины, которая пыталась остановить ложь.

Я смотрела на портрет.

Теперь её лицо казалось не загадочным.

Уставшим.

Мирана не исчезла как предательница. Её стёрли, потому что она стала неудобной правдой.

— Почему печать перешла на Вейров? — спросила я.

Торн ответил не сразу.

— Потому что клятва была нарушена ими. Но признать это значило признать, что власть рода держалась на подменённом свидетельстве. Проще было назвать печать проклятием, а Миране оставить вину.

Дарен резко отвернулся от стола.

Я подошла к нему, но остановилась на расстоянии вытянутой руки.

Не коснулась.

Он должен был сам решить, можно ли сейчас быть рядом.

— Дарен.

— Я носил чужую ложь как наследство, — сказал он глухо.

— Не вы её создали.

— Но я верил в неё.

— Вы верили тем, кто должен был хранить правду.

Он повернулся ко мне.

— Это не оправдание.

— Нет. Это начало ответственности. Разница есть.

Он смотрел на меня долго. И в этом взгляде было столько боли, ярости, вины и невозможного облегчения, что мне захотелось обнять его вопреки всем советам, советам Сельмы, правилам Севера и собственному разуму.

Но я только протянула руку.

Выбор должен работать в обе стороны.

Дарен посмотрел на мою ладонь.

Потом взял её.

Печать на его руке стала горячей. Не обжигающей. Живой.

Серебряная ветвь на моём запястье ответила ровным светом.

Портрет Мираны тихо треснул по краю рамы.

Элвин пискнул:

— Я ничего не трогал!

Ровен сказал:

— Мы все видели, Элвин. Ты невиновен впервые за вечер без объяснений.

Но никто не засмеялся.

Потому что за портретом открылась ниша.

Маленькая, тёмная, спрятанная так искусно, что её, возможно, не нашли бы ещё несколько веков, если бы две печати не решили наконец поговорить друг с другом. В нише лежала тонкая серебряная пластина, почти потемневшая от времени.

Дарен взял её осторожно.

На пластине были выгравированы слова. Не много. Всего несколько строк.

Он прочитал сам.

— «Я, Мирана Морр, не бегу. Я выбираю уйти, потому что меня хотят сделать замком на двери, которую строили не для мира, а для власти. Если однажды женщина с моим лицом вернётся в Вейрхольм, пусть её не зовут моей тенью. Пусть её спросят, чего хочет она».

У меня защипало глаза.

Я отвернулась.

Быстро. Глупо. Поздно.

Дарен сжал мою руку.

— Она знала?

— Не про меня, — сказала я. — Наверное, не про меня. Но про таких, как я. Про тех, кого назначают ответом без вопроса.

Астара Норрен подошла ближе к столу.

— С этим Совет уже не сможет спорить. Родовая клятва, скрытая запись, свидетельство Чёрного моста и признание залов корней складываются в одну линию. Проклятие Вейров держалось не на женском предательстве, а на мужском страхе перед правдой.