Книга Мачеха поневоле для драконьего бастарда, страница 85 – Алекс Скай

— Сегодня придёт Ноэль? — спросила она.

Кайрен понял сразу.

— К камню? Да. Но если передумает, обряда не будет.

Арина повернулась к нему.

— Вы сами это говорите?

— Сам.

— Без страдания?

— С умеренным.

Она рассмеялась.

Кайрен шагнул ближе и поправил выбившуюся прядь у её виска. Движение было простым, домашним, и всё равно от него внутри Арины разлилось тихое тепло. Он всё ещё касался её так, будто спрашивал разрешения даже после месяцев совместных завтраков, поздних разговоров, споров над распоряжениями и ночей, когда они сидели рядом у Ноэлевой кровати после тяжёлых снов.

И она каждый раз выбирала ответить.

Иногда улыбкой.

Иногда рукой поверх его ладони.

Иногда резким: «Не сейчас, я злюсь».

Он принимал и это.

В замке многое изменилось, но не превратилось в сказочную гладкость. Селеста не исчезла из жизни Морвентов одним росчерком пера. Её власть отобрали, комнаты в восточном крыле опечатали, доступ к архивам закрыли. Она находилась под надзором до решения старших домов и больше не могла управлять ни слугами, ни расходами, ни воспитанием детей рода. Когда её выводили из Большого зала после окончательного разбирательства, она шла прямо, не прося и не плача.

У дверей она остановилась и посмотрела на Арину.

— Ты думаешь, дом стал добрее, потому что несколько детей смеются в коридорах?

— Нет, — ответила Арина. — Я думаю, дом стал честнее, потому что их больше не заставляют молчать.

Селеста ничего не сказала.

И это, пожалуй, было первой её настоящей потерей.

Вейрана судили по законам двух родов. Эйрданы пытались смягчить приговор, Морвенты требовали крови, но Кайрен настоял на другом: Вейрана лишили родового ключа, права приближаться к нижнему огню и любого доступа к детям обеих ветвей. Его имя вписали в книгу долга до конца жизни: всё, что его дом получал от союза с Морвентами, теперь уходило на восстановление оранжереи Миры и школу Арины.

— Это слишком мягко, — сказал тогда Роган.

Кайрен долго смотрел на подпись под решением.

— Нет. Смерть сделала бы его легендой для тех, кто любит мучеников. Жизнь без права трогать то, что он хотел присвоить, будет точнее.

Арина не спорила.

Иногда справедливость была не вспышкой, а долгой, тяжёлой дорогой, по которой виновному приходилось идти без зрителей.

Но главным изменением стал не суд.

Главным стал Ноэль.

Не сразу.

Он всё ещё иногда просыпался ночью и проверял, закрыта ли дверь изнутри. Всё ещё прятал кусок хлеба в ящик стола, хотя теперь на кухне ему никогда не отказывали в добавке. Всё ещё спрашивал, можно ли войти в библиотеку, хотя Кайрен уже трижды сказал: «Это твоя библиотека тоже».

Арина однажды не выдержала:

— Ноэль, если ты ещё раз спросишь разрешения на то, что уже твоё, я повешу на дверь табличку: «Юному господину можно».

Он посмотрел на неё очень серьёзно.

— А можно?

Она открыла рот, закрыла, потом сказала:

— Вот видишь? Табличка нужна.

На следующий день на дверях библиотеки появилась аккуратная деревянная дощечка. Надпись на ней была вырезана неровными буквами: «Ноэлю можно. Остальным тоже, если не шумят».

Кайрен долго смотрел на неё.

— Это вы?

— Нет.

— Тогда кто?

Из-за стеллажа выглянула Лисса и заявила:

— Это школьное правило.

Дарвен назвал табличку нарушением достоинства родовой библиотеки.

Но снимать не стал.