Книга Бракованная адептка драконьего куратора, страница 50 – Алекс Скай

Музыка закончилась.

Зал зааплодировал, но я слышала только собственную метку, которая под тканью горела серым предупреждением.

Рейнард наклонился ко мне, сохраняя видимость положенного поклона после танца.

— Что вы увидели?

Я ответила так тихо, что слова едва прошли между нами:

— Ректор не просто скрывает архивы пепельного крыла.

Я подняла глаза на возвышение, где магистр Тарс снова выглядел безупречно спокойным.

— Он носит знак тех, кто его предал.

— Он носит знак тех, кто его предал.

Я произнесла это почти беззвучно, но Рейнард услышал.

Музыка закончилась, зал хлопал, пары расходились с центрального круга, вокруг снова поднимался привычный бальный шум — шелест тканей, негромкий смех, звон бокалов, светские фразы, в которых смысла было меньше, чем блеска. А между мной и Рейнардом стояло одно короткое признание, после которого всё великолепие зимнего бала стало похожим на декорацию, поставленную перед закрытой дверью.

Ректор Тарс стоял на возвышении и выглядел так же безупречно, как всегда. Бело-золотая мантия, спокойное лицо, мягкий наклон головы к собеседнику, рука снова скрыта рукавом. Если бы я не видела знак сама, могла бы решить, что мне померещилось от волнения после танца.

Но метка на моём запястье не сомневалась.

Она горела ровно, настойчиво, серым предупреждением.

Рейнард не повернулся к ректору сразу. Он сделал всё правильно: отпустил мою руку, поклонился, как требовал танцевальный этикет, и только потом, уже под прикрытием движения уходящих пар, произнёс:

— Не смотрите туда.

— Поздно.

— Для него — нет.

Я заставила себя перевести взгляд на Лиану, которая стояла у колонны и делала вид, что не следит за нами с вниманием дозорной башни.

— Вы знали этот знак? — спросила я.

— Нет. Но видел похожий.

— На странице магистра Сор?

— На копии старого протокола в архиве Арденов.

Я резко посмотрела на него.

Он понял, что сказал лишнее, но не забрал слова обратно. С Рейнардом так было часто: он мог закрыть лицо холодной сдержанностью, мог выдерживать расстояние, мог молчать, когда молчание защищало нас обоих, но если уж произносил правду, то не отступал от неё, даже когда она становилась опасной.

— В архиве Арденов? — повторила я.

— Не здесь.

— Значит, ваш род тоже знал о пепельном крыле больше, чем говорит Академия.

— Да.

Ответ был коротким, как удар по стеклу.

Я почувствовала, как внутри всё неприятно сдвинулось. Не рухнуло. До этого я уже достаточно узнала об Академии, чтобы не удивляться старым тайнам. Но одно дело — ректор с запретным знаком. Другое — Рейнард, который вдруг оказался ближе к этой истории, чем мне хотелось.

— И вы молчали?

Его взгляд стал жёстче.

— Я сам получил доступ к этим протоколам два года назад. Они были неполными. Без имён наследников, без прямых обвинений, без объяснений, почему печать семи родов стала знаком запрета.

— Но вы знали, что Ардены были среди этих семи?

Он не ответил сразу.

И этого хватило.

В зале рядом с нами прошла пара старших адептов. Девушка бросила на меня быстрый взгляд, юноша — на Рейнарда, потом они поспешили дальше. После нашего танца на нас и так смотрели слишком многие. Сейчас нельзя было спорить, нельзя было повышать голос, нельзя было показывать, что одно слово может треснуть между нами глубже любой академической интриги.