Книга Мама по контракту для папы строгого режима, страница 104 – Алекс Скай

Утро не принесло облегчения.

Оно принесло список дел.

И это было почти хуже.

Потому что дела заставляют жить так, будто вчера ничего не случилось. Помыть чашку. Ответить на сообщение. Купить хлеб. Проверить почту. Забыть, что где-то в большом доме на кухне осталась твоя зелёная кружка, которую строгая Инга Павловна отказалась считать временной.

Роман написал в восемь четырнадцать.

“Доброе утро. Дети проснулись. Я сказал им, что вы дома и что вы не исчезли”.

Без “как вы”.

Без “когда вернётесь”.

Без “нам нужно поговорить”.

Он учился даже на расстоянии.

Проклятый мужчина.

Я ответила:

“Спасибо. Как они?”

Долго не было ответа.

Потом:

“Тихие”.

Одно слово.

И всё.

Тихие.

В доме Ветровых тишина всегда была плохим знаком.

Не та прежняя тишина, где мебель стояла по стойке смирно, а дети боялись смеяться слишком громко. Эта новая, после меня, после нас, после всех этих попыток построить живое пространство. Тишина, в которой детский смех уже был возможен — и именно поэтому его отсутствие звучало сильнее.

Я набрала:

“Марк?”

Ответ:

“Собрался в школу раньше обычного. Не спорил. Это тревожнее спора”.

Я невольно усмехнулась сквозь сжатое горло.

“Ася?”

“Сняла рисунок с холодильника. Положила в папку”.

Вот тут я перестала улыбаться.

Тот самый рисунок.

Дом, где все неидеальные, зато вместе.

Дом, где Алиса у калитки, Роман без галстука, Марк с тетрадью, я с зелёной кружкой, Семён на крыше.

Ася сняла его с холодильника.

Не порвала.

Не выбросила.

Просто убрала.

Иногда дети умеют делать такие жесты, что взрослым остаётся только признать: никакой наш драматизм рядом не стоял.

“Поняла”, — написала я.

Хотела добавить что-то ещё.

Не смогла.

В десять позвонил Даня.

Я смотрела на его имя на экране и думала, что свободная жизнь без контрактов имеет отвратительную привычку звонить именно тогда, когда ты совершенно не готова быть свободной.

— Сокол, — сказал он вместо приветствия, — ты живая или превратилась в печальную мебель?

— Пока табуретка.

— Уже неплохо. Табуретки устойчивые.

— Не все.

— Что случилось?

Я молчала.

Даня тоже помолчал, но недолго. Он не был человеком, который давит тишиной. У него тишина была как плед на плечи: хочешь — говори, хочешь — сиди.

— Ты ушла? — спросил он.

— Да.

— Из-за него?

— Из-за себя.

— Хороший ответ. Ненавижу хорошие ответы, когда людям плохо.

— Мне не плохо.

— Сокол, я тебя знаю.

— Вот именно, зачем спрашиваешь?

Он вздохнул.

— Приехать?

— Нет.

— Привезти булочки?

— Нет.

— Приехать без булочек?

— Даня.

— Понял. Не приезжать, но быть на связи.

— Спасибо.

— Он звонил?

— Писал.

— Приедет?

Я посмотрела на чашку с трещиной.

— Не знаю.

— А ты хочешь?

Вот вопрос.

Простой, как табуретка.

И такой же неудобный, если на него сесть не вовремя.

— Я хочу, чтобы он понял, — сказала я.

— Что?

— Что любовь нельзя организовать. Нельзя защитить чувствами детей так, будто это проект. Нельзя сказать “я выбрал тебя” в комнате, где всем выгодно, чтобы он это сказал.

— А если он поймёт?

— Тогда я буду думать дальше.

— Строгая стала.

— Я всегда была.

— Нет. Раньше ты строгая была только к себе, а к остальным — добрая с юмором. Сейчас, кажется, учишься распределять справедливее.

— Даня, ты иногда говоришь слишком умно для человека с булочками.

— Булочки развивают философию.