Книга Мама по контракту для папы строгого режима, страница 1 – Алекс Скай

Когда мужчина, которого ты почти случайно научила улыбаться, вызывает тебя в кабинет со словами “нам нужно поговорить о детях”, нормальная женщина начинает волноваться.

Я — не нормальная.

Я сначала проверила, не устроил ли Семён-динозавр государственный переворот на пианино.

Потому что в доме Романа Ветрова всё серьёзное обычно начиналось с чего-нибудь подозрительно маленького: с каши, которой не хватало характера, с подушки, которая решила стать стеной замка, с детского рисунка, приклеенного к идеально гладкому холодильнику, или с Марка, который говорил “это не я” ещё до того, как кто-нибудь успевал его в чём-нибудь обвинить.

Сегодня, правда, начиналось слишком хорошо.

И именно это меня настораживало.

Дом Ветровых к началу осени уже перестал выглядеть как дорогой музей, где детям разрешено проходить только по мягким дорожкам и с письменным разрешением от мебели. В холле появилась корзина с шарфами, которые Ася называла “плащами для важных дел”. На лестничной площадке два дня прожил бумажный дракон Марка, пока Инга Павловна не заключила с ним перемирие и не перенесла на полку. На кухне стояла моя кружка — зелёная, с кривой ромашкой и надписью “Лучше поздно, чем без кофе”, хотя кофе я пила редко, а опаздывать в дом Романа Ветрова после первого легендарного собеседования старалась только мысленно.

На холодильнике висел листок.

Не расписание.

Не регламент.

Не очередная таблица с занятиями, перерывами, правильным временем для яблока и неправильным временем для громкого смеха.

Листок был детский, неровный, украшенный разноцветными наклейками. На нём крупными буквами было написано:

“ПРАВИЛА ДОМА, КОТОРЫЙ ПОЧТИ НОРМАЛЬНЫЙ”.

Пункт первый: смеяться можно до ужина.

Пункт второй: после ужина тоже можно, если папа не разговаривает по телефону.

Пункт третий: Семён имеет право сидеть на пианино по пятницам.

Пункт четвёртый был написан почерком Марка:

“Если взрослые делают вид, что не волнуются, им нельзя верить”.

Вот с этим пунктом я теперь была полностью согласна.

— Вера, — позвала Ася из-под кухонного стола. — А если я здесь живу уже пять минут, это считается переездом?

Я заглянула вниз.

Под столом сидела шестилетняя принцесса в жёлтом платье, с двумя косичками, в которых торчали синие бантики, и с таким выражением лица, будто она не пряталась, а руководила подпольным штабом. Рядом с ней лежала подушка, чашка с какао и Семён-динозавр, которому на шею повязали салфетку.

— Смотря от кого ты переезжаешь, — сказала я. — От завтрака?

— От Марка.

— Тогда это не переезд. Это временное убежище.

Марк, сидевший за столом с тетрадью, не поднял глаз.

— Она сама предложила сыграть в школу. Я назначил контрольную. Она сбежала.

— Я не сбежала! — возмутилась Ася снизу. — Я ушла в творческий отпуск.

— От одной буквы?

— Она была сложная.

— Это была буква “А”.

— Она слишком уверенная в себе!

Я поставила на стол тарелку с сырниками и посмотрела на Марка.

— Не давите на творческую личность алфавитом.

— А как её готовить к школе?

— Мягко. С уважением к её дипломатическим отношениям с буквой “А”.

Марк хмыкнул, но уголок рта выдал его раньше, чем он успел спрятать улыбку. За последние недели я научилась читать улыбки Марка так же внимательно, как прогноз погоды перед выходом без зонта. У него были разные виды: насмешливая, защитная, “я умнее вас всех, но промолчу из вежливости”, почти настоящая и та редкая, которую он позволял себе только когда думал, что никто не смотрит.