Книга Мама по контракту для папы строгого режима, страница 4 – Алекс Скай

Но он всё равно заметил.

— Вера, — произнёс он ниже. — Я не позволю никому причинить детям вред.

— Я знаю.

И это было правдой.

Я действительно знала.

Роман Ветров мог быть чрезмерно строгим, упрямым, невозможным, временами таким закрытым, что хотелось вручить ему инструкцию “Как разговаривать с живыми людьми без протокола”. Но детей он защищал не для вида. Он просто слишком долго путал защиту с контролем.

Мы пошли на кухню вместе.

И, как обычно, стоило Роману появиться в дверях, дом на секунду собрался.

Не так, как раньше, когда все выпрямлялись от одного его шага. Сейчас просто внимание переключалось на него. Марк поднял голову, Ася высунулась из-под стола, Инга Павловна, которая как раз ставила на стол чайник, застыла на полсекунды дольше обычного.

— Папа! — Ася выползла из своего убежища с достоинством женщины, которую обстоятельства заставили жить под мебелью. — Ты будешь сырник?

Роман посмотрел на неё.

Потом на подушку под столом.

Потом на Семёна в салфетке.

— А почему сырник должен быть один?

Ася распахнула глаза.

Марк медленно закрыл тетрадь.

Инга Павловна поставила чайник так осторожно, будто Роман только что произнёс не вопрос о завтраке, а отказ от всех основ цивилизации.

Я тоже посмотрела на него.

— Что? — спросил Роман сухо.

— Ничего, — сказала я. — Просто фиксирую исторический момент: Роман Ветров сам потребовал добавки до первой порции.

— Я ничего не требовал.

— Вы поставили под сомнение ограничение сырников в единственном числе. Это уже шаг к свободомыслию.

Ася захлопала в ладоши.

— Папа свободомыслит!

— Ася, — сказал Роман.

— Что? Это хорошее слово. Вера его придумала?

— Нет, — сказал Марк. — Вера придумывает слова опаснее.

— Например?

— “Обсудим”.

Я рассмеялась.

Роман сел за стол рядом с Асей. Не во главе, не отдельно, не как проверяющий семейного завтрака. Рядом. И это всё ещё было маленьким чудом, к которому я не хотела привыкать слишком быстро, чтобы не перестать его замечать.

Инга Павловна поставила перед ним тарелку.

— Роман Андреевич, у вас через сорок минут звонок.

— Я помню.

— И встреча с юристами в одиннадцать.

Марк сразу посмотрел на отца.

Очень быстро.

Так смотрят дети, которые умеют вылавливать взрослую тревогу по одному лишнему слову.

— С юристами? — спросил он.

Роман взял вилку.

— Рабочий вопрос.

Марк не поверил.

Разумеется, не поверил. В девять лет он уже умел отличать рабочий вопрос от семейного так же уверенно, как отличал обычную тишину от той, в которой взрослые собираются что-то скрыть.

— У тебя все рабочие вопросы происходят в кабинете, — сказал он. — А сейчас ты выглядишь так, будто кабинет недостаточно крепкий.

Ася повернулась к брату.

— Кабинет может быть крепким?

— У папы — да.

— Марк, — произнёс Роман.

Голос был спокойный, но привычный механизм почти включился. Тот самый, где ребёнок задаёт неудобный вопрос, а взрослый закрывает дверь на внутренний замок.

Я увидела, как Марк сразу отодвинулся. Не телом — лицом. Только что он был с нами, а теперь спрятался за своим “мне всё равно”.

Роман тоже увидел.

И на этот раз не сделал вид, что ничего не произошло.

Он положил вилку.

— Это касается семьи, — сказал он.

Тишина стала другой.

Не испуганной. Внимательной.

Ася перестала резать сырник пластиковым ножом, которым, по её мнению, можно было “побеждать творог”. Марк медленно поднял глаза. Инга Павловна даже не сделала попытки вмешаться, хотя я почти физически почувствовала, как её внутренний регламент просит слова.