Книга Мама по контракту для папы строгого режима, страница 113 – Алекс Скай

— Это странно.

— Да.

— Но нормально.

— Возможно.

Марк записал.

Ася вдруг повернулась к камере:

— Вера, а ты вернёшь карандаш?

Вот оно.

Фиолетовый карандаш лежал рядом с моим блокнотом.

Я взяла его и показала в камеру.

— Он у меня. Цел, почти дисциплинирован.

— Он скучает?

— Очень. Но держится достойно.

— Ты вернёшь сама?

Я посмотрела на Романа.

Он смотрел на экран спокойно.

Не просил.

Не подталкивал.

Не помогал ребёнку добиваться моего приезда.

Просто был рядом.

— Да, — сказала я. — Сама.

Ася кивнула.

— Хорошо.

Марк быстро опустил глаза к листу, но я успела заметить, как он выдохнул.

После звонка я долго сидела с карандашом в руках.

Потом впервые за несколько дней открыла коробку на верхней полке.

Там стояли кружки.

Мои кружки.

Не все красивые. Одна с отколотой краской у дна. Одна с надписью “Я не спорю, я объясняю”. Одна белая с маленькой лисой. Две вообще случайные — подаренные когда-то на работе, где никто уже не помнил ни меня, ни этих кружек.

Я смотрела на них и думала: странно, как много о человеке можно понять по тому, какие кружки он не выбросил.

Раньше они казались просто бытовым запасом.

Теперь — маленькими доказательствами, что у меня есть жизнь, которую нельзя упаковать в гостевую комнату. Нельзя добавить к зелёной кружке как милую деталь. Нельзя забрать в дом Ветровых так, будто я переезжаю в роль.

Если я когда-нибудь вернусь, я должна принести не только себя удобную, тёплую, нужную.

А всю себя.

С трещиноватыми чашками.

С упрямством.

С правом уходить на свою кухню.

С Даней в прошлом, который умеет приносить булочки без скрытого смысла.

С табуреткой вместо шкафа.

С фразой “я не знаю” вместо красивого согласия.

С тем, что я могу любить детей и не становиться их спасением по расписанию.

С тем, что я могу любить Романа и всё равно требовать, чтобы он не держал меня страхом.

Да.

Вот это слово появилось тихо.

Не как решение навсегда.

Как дверь, которую можно открыть.

Вечером Роман написал:

“Можно поговорить завтра?”

Я ответила:

“О чём?”

Пауза.

“Не о возвращении ради детей”.

Я улыбнулась.

“Тогда о чём?”

Ответ пришёл не сразу.

“О том, чего хочу я. И чего хотите вы. Без гостей, документов и кольца”.

Я посмотрела на экран.

“Где?”

Долго.

Очень долго.

Потом:

“На кухне. Если вы согласитесь прийти. Там всё началось не с каши, как утверждает Ася, но спорить с ней опасно”.

Я засмеялась вслух.

Моя квартира, кажется, удивилась.

“Завтра после обеда”, — написала я.

“Я скажу детям?”

Я задумалась.

“Скажите, что я зайду вернуть карандаш. Остальное — не обещайте”.

Ответ:

“Хорошо”.

А потом ещё одно:

“Спасибо”.

На следующий день я собиралась к Ветровым так, будто шла не в дом, а на границу между двумя жизнями.

Надела простое платье, не зелёное. Зелёное было слишком заряжено чужими взглядами, ужинами, кольцами и словами, сказанными не там. Это платье было тёплым, мягким, коричневым, с карманами. Карманы были важны: в один я положила фиолетовый карандаш Аси, в другой — листок с моей фразой про дом.

Коробку кружек я пока оставила на кухне.

Не потому что передумала.

Потому что хотела сначала услышать.

Не красивое.

Не правильное.

Его.

У ворот меня встретил не водитель.

Роман.

В пальто, без телефона в руке.

Стоял рядом с дорожкой и выглядел так, будто специально не подошёл ближе, чтобы не превращать моё появление в сцену встречи после разлуки. Мужчина, который когда-то мог одним взглядом поставить дом по стойке смирно, теперь учился стоять на месте и ждать, пока женщина сама пройдёт последние шаги.