Книга Мама по контракту для папы строгого режима, страница 47 – Алекс Скай

— И слава богу, — сказала я.

Роман посмотрел на черновик.

— Этот — не нужно восстанавливать.

— Роман Андреевич, — строго сказала Инга Павловна, — документы не должны находиться в доступе детей.

— Согласен.

— И не должны использоваться для творческих поправок.

— Спорно, — сказал Марк.

— Не спорно.

— Семён не согласен.

— Семён не является стороной обсуждения.

— Он моральный сопровождающий, — напомнила Ася.

Роман взял папку.

— Инга Павловна, официальный экземпляр у меня. Этот черновик можно оставить.

Она посмотрела на него так, будто он предложил хранить на рояле грязный велосипед.

— Оставить?

— Да.

— Исписанный детьми черновик семейного соглашения?

— Да.

— В каком качестве?

Роман посмотрел на Марка.

На Асю.

Потом на меня.

— В качестве напоминания, что не всё важное пишут взрослые.

Инга Павловна молчала.

Я тоже.

Ася прошептала:

— Папа сегодня очень развивается.

Марк кивнул.

— Подозрительно, но полезно.

Я смотрела на Романа и думала: вот именно так он и становится опасным. Не когда берёт за руку при Алисе. Не когда говорит, что доверяет. А когда оставляет исписанный детский черновик вместо того, чтобы убрать “непорядок” в папку.

Потому что это уже не жест для меня.

Это изменение дома.

А влюбиться в мужчину, который меняется ради детей, гораздо опаснее, чем в мужчину, который просто красив в костюме.

— Дети, наверх, — сказала Инга Павловна, видимо решив спасать остатки режима хотя бы словом. — Уже поздно.

— Но мы не дописали пункт про ревность, — сказала Ася.

— Его достаточно, — быстро сказала я.

Марк посмотрел на Романа.

— Папа?

Роман спокойно ответил:

— Я подумаю над этим пунктом.

— Над правдой или над ревностью?

— Над обоими.

Марк удовлетворённо кивнул.

— Уже лучше, чем “это не обсуждается”.

Ася подошла ко мне и обняла.

— Ты напишешь, когда доедешь?

— Да.

— И завтра придёшь?

Я посмотрела на Романа.

Он ничего не сказал.

Не помог.

Не давил.

Просто оставил ответ мне.

— Приду, — сказала я.

Ася выдохнула так, будто до этого держала в себе маленькое море.

— Хорошо. Семён тоже рад.

— Передай ему, что я ценю его поддержку.

Дети ушли наверх с Ингой Павловной, которая несла черновик так, будто это опасный экспонат новой семейной эпохи. Марк на лестнице обернулся:

— Пункт про ревность не вычёркивать.

— Спокойной ночи, Марк, — сказал Роман.

— Это не ответ.

— Знаю.

— Ладно. Прогресс.

И исчез наверху.

Мы остались в гостиной вдвоём.

Я — на краю дивана.

Роман — возле столика, с официальной папкой в руках и детским черновиком, который Инга Павловна всё-таки не унесла полностью: один лист остался на столе, придавленный Семёном. Видимо, динозавр победил.

На листе крупно, Маркиным почерком, было написано:

“Папа обязан говорить правду, когда ревнует”.

Я посмотрела на эту строку.

Потом на Романа.

— Ну что, Роман Андреевич, будете думать над пунктом?

— Уже думаю.

— Опасное занятие.

— Согласен.

Он сел рядом, но не слишком близко. Между нами было расстояние в одну подушку. Раньше это расстояние казалось бы приличным. Теперь — раздражающе точным.

— Вы ревновали сегодня? — спросила я.

Сама не знаю, зачем.

Наверное, потому что Марк был прав: взрослые слишком часто прячутся за формулировками. А я устала от формулировок.

Роман посмотрел на меня не сразу.

— Сегодня?

— Не делайте вид, что уточнение времени спасёт вас от ответа.