Книга Добрые духи, страница 161 – Б. К. Борисон

Ирония захватывает дух. Гарриет — ключ к моему спасению, если под спасением понимать место, где её не будет.

Я ковыряю кусочек своего блина. Стул напротив скрипит по полу. Рука Гарриет тянется к моей.

— Эй. Поговори со мной. Что происходит?

Наши пальцы переплетаются. Я не знаю, как выразить в словах вину, тревогу и колебание, поэтому говорю:

— Мне трудно понять, как с тобой прощаться.

Она тихо выдыхает, её рука на мгновение сжимается в моей, а потом расслабляется.

— Мы знали, что так будет, — шепчет она.

— Да. Я знаю.

Я не осознавал, насколько сильно влюблюсь. Не представлял, какой важной она станет за столь короткое время.

Я думаю о ней под водой. О выражении её лица. О руке, тянущейся к моей.

Я не понимал, что скучал по ней уже больше ста лет. А теперь буду скучать ещё и целую вечность.

— Я не хочу оставлять тебя одну, — говорю я, горло сжимается.

— Я не буду одна. У меня есть Саша. И Оливер, — она пытается улыбнуться, губы дрожат. — Тебе не нужно обо мне волноваться. Со мной всё будет хорошо.

Я знаю, что так и будет. Она стойкая, умная и до чёртиков прекрасная, что у меня ноет в груди. Она — сила, с которой нужно считаться, и за последние недели я видел, как она шаг за шагом возвращает себе уверенность. Теперь у неё есть твёрдая вера в себя — в то, что она может отстоять себя и остаться целостной. Что она стоит тех усилий, которые необходимы, чтобы требовать для себя большего.

Я знаю, что без меня у неё всё будет хорошо. Больше чем хорошо.

Она будет сиять. Блядь, как же ярко она будет сиять.

Так же, как сияет сейчас.

Я это знаю.

И боюсь не за неё.

Я боюсь за себя.

Гарриет

За три дня до Рождества я делаю вид, что справляюсь, пока действительно не начну справляться.

Я сказала Нолану, что со мной всё будет хорошо, потому что не хочу, чтобы он волновался. Я хочу, чтобы он ушёл в свою загробную жизнь без колебаний. Он этого заслуживает.

Но правда в том, что прощание разобьёт меня вдребезги. Не имеет значения, что он говорит, будто я не буду помнить его, когда он уйдёт. Моё сердце будет помнить. Я это знаю.

Нолан ничего не говорит о моей наигранной бодрости, вместо этого он каждый раз целует меня с безумной страстью, стоит мне предложить очередное праздничное занятие. Я спрашиваю, не хочет ли он лепить пряничные домики, и он прижимает мои бёдра к кухонному столу. Я спрашиваю, не хочет ли он пойти кататься на коньках, и мы пятнадцать минут целуемся в моей машине. Я ловлю его на том, что он напевает рождественскую песню, и улыбаюсь так широко, что у меня болят щёки.

— Что? — спрашивает он.

— Ты поёшь.

— Я не пою.

— Ты поёшь рождественскую песню.

— Я не пою.

— Значит, Рождество тебе всё-таки нравится. Даже после всего этого бурчания и ворчания.

— Или, возможно, — он щёлкает пальцами, и над лампой у меня над головой медленно вырастает веточка омелы, — ты на меня влияешь.

Мы не ведём себя так, будто над нами навис дедлайн. Мы просто два человека, наслаждающиеся праздничным сезоном и изо всех сил старающиеся не замечать последние песчинки в наших песочных часах. Я не хочу, чтобы мои последние мгновения с Ноланом прошли в ожидании. Я не хочу предвкушать прощание.

Именно поэтому мы и оказываемся празднующими Рождество раньше срока — растянувшись на полу моей гостиной, с кучей пледов перед камином и таким количеством китайской еды, которой хватило бы накормить небольшую армию. Я знаю, что не должна буду ничего помнить, но всё равно изучаю его внимательно, словно если постараюсь достаточно сильно — смогу запомнить. Как он выглядит сейчас — сидит, закинув ногу на ногу, в сиянии огоньков, с коробкой лапши ло-мейн на коленях и бумажной короной, съехавшей набок.