Книга Калинова Усадьба, страница 103 – Алла Титова

— Ты необычная девица, Злата, — сказал он тихо, и в голосе его прозвучало уважение. — Я… я даже не знаю, что сказать.

— Скажи, что подумаешь, — она поднялась, отряхнула юбку от приставших листьев. — А мне пора к матери, а то хватятся.

Она сделала шаг прочь, но остановилась, обернулась. В этот миг она вдруг остро, до боли, поняла, что они оба — пешки в чужой игре, и что её «сделка» может разрушить всё, что она пытается спасти. Но другого выхода не было.

— И знаешь, Данияр… — голос её по-настоящему дрогнул впервые за весь разговор, и в нём прозвучала та самая уязвимость, которую она так тщательно прятала. — Мне жаль, что так вышло. Правда жаль. Если бы можно было по-другому… Но нельзя.

Она пошла по тропинке, не оглядываясь, чувствуя его взгляд на своей спине. А он остался сидеть под рябиной, глядя ей вслед, и думал о том, что мир сложнее, чем ему казалось. Что люди могут быть разными — не только чёрными и белыми, но и теми, кто выбирает меньшее зло.

* * * * *

В повозке, когда усадьба осталась позади и дорога потянулась через мокрые поля, мать пристально посмотрела на дочь.

— Ну что? Поговорили?

Злата кивнула, глядя в окно на проплывающие мимо серые пейзажи, на голые деревья, на лужи, в которых отражалось низкое небо.

— Поговорили.

— И о чём?

— О жизни, матушка. О том, как выживать, когда всё вокруг рушится.

Мать вздохнула, погладила её по руке — сухой, тёплой ладонью.

— Ты у меня умница, Злата. Всё устроишь.

— Устрою, — эхом отозвалась Злата, и в этом слове было и обещание, и молитва. — Обязательно устрою.

Она смотрела на серое небо, на тучи, которые никак не хотели рассеиваться, и думала о том, что сказала Данияру про «свои радости». Вспомнила пастушка — его сильные руки, его глупую преданную улыбку, его вопросы про будущее, на которые она никогда не отвечала прямо. Она не любила его. Но он был тёплый, живой, и с ним можно было забыться, побыть просто женщиной, а не расчётливой купеческой дочкой, спасающей семью.

Может, когда-нибудь, — подумала она, — когда всё устаканится, я смогу быть просто женщиной. А пока — пока надо выживать.

Она закрыла глаза и прислонилась головой к плечу матери. Повозка покачивалась, лошадь мерно цокала копытами, и этот ритм, монотонный, успокаивающий, навевал забытьё. Но Злата не спала. Она думала о том, что сказала Данияру, и о том, что он ответил. О том, что теперь всё зависит от неё — от её слов, от её умения убеждать, от её хитрости. И о том, что, может быть, когда-нибудь, когда всё кончится, она сможет простить себя за эту сделку. Или нет.

Дождь снова пошёл, забарабанил по крыше повозки. За окном, в серой мгле, проплывали знакомые с детства поля, леса, деревни. Всё было серым, мокрым, холодным. Но внутри, глубоко, тлела искра — надежда, что всё получится. Или хотя бы, что она не пожалеет о том, что сделала.

Ноги сами несли Данияра к конюшне, сердце бешено стучало, а в голове звенело одно: выход есть. Не самый лучший, но мы будем рядом. Мы останемся друг у друга!

Низкие тучи ползли над усадьбой, и ветер — сырой, свежий, ещё не остывший за день — гнал по двору сухие листья, которых за лето нападало много. В конюшне пахло сеном, лошадиным потом и близким дождём.

Чубар, почуяв хозяйское нетерпение, прядал ушами, перебирал ногами, когда Данияр накидывал на него седло. Конюх Ефим крутился рядом, взлохмаченный, пытался помочь, но Данияр только отмахнулся: