Книга Калинова Усадьба, страница 117 – Алла Титова

— Ты с ума сошёл, — выдохнул он. — Ты... ты решил отречься от рода? От имени? От всего, что мы строили?

— Я не отрекаюсь, — Данияр покачал головой. — Я просто... я выбираю жить по правде. Вы с матерью всегда учили нас чести. А какая честь в том, чтобы жениться на одной, а любить другую? Какая честь в том, чтобы делать несчастными троих — себя, Злату и Параскею? И вас. И всех, кто будет смотреть на эту ложь и делать вид, что всё хорошо.

Он встал с колен. Ноги дрожали, но голос был твёрд.

— Прости меня, тятя. Если сможешь. А если нет — я пойму. Но по-другому не могу.

Богояр сидел неподвижно, глядя на сына. Впервые в жизни Данияр видел отца таким — растерянным, старым, сломленным. Будто стена, которую он строил всю жизнь, рухнула в одночасье.

— Ты... ты уйдёшь прямо сейчас? — спросил он тихо.

— Нет. Завтра на рассвете. Дай мне ночь. Попрощаться с матерью. С Гаяной. С... с домом.

Богояр кивнул. Опустил голову, уставился в стол. Данияр шагнул к двери, но на пороге остановился, обернулся.

— Тятя... я знаю, что ты наврал мне про Параскею. Не со зла — чтобы род защитить. Я понимаю. Но правда всё равно всплыла. И теперь... теперь я её выбираю.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

* * * * *

Ночь выдалась бессонная.

Данияр зашёл к матери — она уже легла, но не спала. При виде сына поднялась, села на лавке, кутаясь в шаль. В её глазах — тревога и любовь. Она всегда знала, когда с детьми что-то не так. Материнское сердце чуяло беду за версту.

— Что случилось, сынок? Ты сам не свой.

Он опустился рядом, взял её руки в свои. Руки матери пахли тестом и мятой — как в детстве, когда она утешала его после падений и обид, когда лечила ссадины, когда просто гладила по голове, не спрашивая ни о чём.

— Матушка... я уезжаю. Насовсем.

Она вздрогнула, но не заплакала. Только пальцы её, сухие, тёплые, сжали его ладони крепче. Она ждала. Знала, что он скажет дальше.

— Я люблю её, матушка. И не могу без неё.

Мирослава молчала долго. Потом погладила его по голове — как в детстве.

— Глупый ты мой... — прошептала она. — Счастья тебе. Хоть я и не пойму никогда, как можно из-за бабы от всего отказаться. Но ты мой сын. И я тебя люблю. Такого, какой есть.

Она поцеловала его в лоб — сухими, горячими губами.

— Ступай. И помни: если что — у тебя всегда есть дом. Даже если отец... он простит. Со временем. Только дай ему время.

Данияр обнял её, прижал к себе. И вышел, чувствуя, как защипало в глазах.

С Гаяной было легче — она ещё не понимала всей глубины, просто плакала, обнимала, умоляла не уезжать. Он обещал писать, обещал вернуться когда-нибудь. Она не верила — и правильно. Детское сердце редко ошибается.

А потом была ночь. Долгая, бесконечная, полная мыслей.

Он лежал на лавке, глядя в потолок, и перебирал в памяти всё, что было. Встреча в саду, пять дней встреч, клятва на рассвете. Год ожидания. Возвращение. Ложь отца. Фальшивое раскаяние брата. Ночная рябина. Разговор с лекаркой. Параскея, уходящая в темноту, не попросив ничего.

Злата с её циничным, но таким спасительным для неё самой планом. Отказ Параскеи — гордый, уничтожающий. Встреча на рынке. Этот парень рядом с ней.

Всё. Хватит.

Он поднялся, когда за окном только начало сереть. Написал ту самую записку — крупно, чётко, чтобы не осталось сомнений. «Считайте меня мёртвым». Положил на видное место.