Книга Калинова Усадьба, страница 118 – Алла Титова

Оделся. Взял только самое необходимое — смену белья, краюху хлеба, нож, огниво. Деньги, что скопил за службу, — существенная сумма. Выходя, оглянулся на горницу, где прошло его детство. Прощай.

Вышел во двор.

Чубар уже ждал — конюх, получивший наказ, оседлал его и стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Парнишка был бледен — видно, догадывался, что происходит что-то неладное.

— Данияр Богоярович... — начал он, но Данияр перебил:

— Никому ни слова. Я скоро вернусь. Или не вернусь — не твоя забота. Ступай.

Парнишка поклонился и убежал, пятясь.

Данияр вскочил в седло. В последний раз оглянулся на усадьбу — белую, розовеющую в лучах восхода, утопающую в кустах калины. Дом. Родовое гнездо. Всё, что он знал с детства.

— Прощайте, — шепнул он и тронул поводья.

* * * * *

В Низину он въехал, когда солнце уже поднялось над лесом и рынок начал заполняться народом. Но на этот раз Данияр не поехал на площадь. Он свернул на окраину, к покосившейся избушке вдовы-гончарки, где, как он знал, жили Параскея со Светланой.

Спрыгнул с коня, привязал к плетню. Он подошёл к двери, постучал. Постучал ещё раз — громче.

За дверью послышались шаги, скрип половиц. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Светланы.

— Ты?.. — выдохнула она. — Опять? Зачем?

— Поговорить, — сказал Данияр хрипло. — С ней. С вами обеими. Пустишь?

Светлана помедлила. Потом посторонилась.

Параскея стояла у окна, спиной к нему. В руках она сжимала какую-то тряпицу — то ли платок, то ли старую рубаху. При его появлении она не обернулась, только плечи её напряглись, стали прямыми, как струна.

— Параскея, — позвал он тихо.

Она не ответила.

— Я... я пришёл не с тем, что в прошлый раз, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я пришёл просить прощения. За то, что не поверил сразу. За то, что приезжал с тем... унизительным предложением. За то, что позволил гордости встать между нами. За то, что вообще посмел подумать, что ты согласишься на такое.

Она медленно, очень медленно повернулась. Лицо её было бледным, глаза — красными, но сухими. В них не было злости. Только усталость и боль.

— Ты пришёл просить прощения? — переспросила она тихо.

— Я пришёл просить, — он шагнул ближе. — Просить тебя... уйти со мной.

Она вздрогнула. Светлана за спиной охнула, прижала руку к груди.

— Что?

— Я отказался от всего, — выдохнул он. — От дома, от имени, от женитьбы на Злате. Я оставил записку — там написано, что я мёртв для рода. У меня нет ничего, кроме Чубара и моих монет за службу. Я... я сам по себе теперь, Параскея. Такой же, как ты. И я прошу тебя... пойдём со мной. Начнём всё заново. Где-нибудь, где нас никто не знает. Где не будет ни усадьбы, ни лжи. Только мы. Только правда.

Она смотрела на него, не веря. Губы её дрожали, но она молчала.

— Я знаю, что не имею права просить, — продолжал он. — Я знаю, ты уже много пережила из-за меня. Из-за моей слепоты, из-за того, что я поверил лжи. Но я клянусь тебе — больше никогда. Никогда я не усомнюсь в тебе. Никогда не оставлю. Никогда не предам.

Она шагнула вперёд.

Один шаг. Второй.

И вдруг ударила его кулаком в грудь. Со всей силы, наотмашь, так, что он отшатнулся.

— Дурак! — выкрикнула она, и голос её сорвался. — Дурак ты, Данияр! Я уже почти смирилась! Я уже начала думать, что ничего не будет, что надо жить дальше, что Ждан — хороший парень, что...