Книга Калинова Усадьба, страница 133 – Алла Титова

Весть пришла утром. Заезжий торговец, что остановился у них на постоялом дворе, рассказал за завтраком: в Калиновой усадьбе беда. Среднего сына, Радослава, убили. Нашли в кустах у дороги, всего избитого. Кто — неизвестно, может, разбойники, может, лихие люди. Хозяин Богояр велел считать, что разбойники. Но бабы на базаре шепчутся иначе.

Мать, услышав, всплеснула руками, перекрестилась и побежала к отцу — обсуждать, как теперь быть, не ляжет ли позор на дочь, не будут ли косо смотреть. А Катарина осталась одна.

И сейчас сидела, глядя на закат, и чувствовала… ничего.

Пустота внутри была такой глубокой и тихой, что казалась почти осязаемой — как вода в колодце, в который не упадёт даже камень. Ни боли, ни облегчения, ни страха. Просто — пустота. И в этой пустоте, как первый луч солнца после долгой ночи, начинало зарождаться что-то новое.

Свобода.

Она не сразу поняла это слово. Оно пришло само, всплыло откуда-то из глубины, где всё это время пряталось, забитое страхом и болью, придавленное ложным стыдом и чужими советами «терпеть».

Свобода.

Теперь никто не схватит её за руку так, что останутся синяки. Никто не будет смотреть на неё пустыми глазами, за которыми прячется зверь. Никто не придёт ночью пьяный и не сделает больно, потому что ему всё равно. Никто не скажет: «Терпи, это показатель силы». Никто не велит рожать детей от ненавистного.

Она свободна.

Катарина перевела взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Синяки на запястьях уже почти сошли, только желтоватые разводы остались — скоро и их не станет. Как не станет и того кошмара, что длился почти год. Как не станет воспоминаний — или станут, но уже не будут резать живую плоть, превратятся в тупую, ноющую боль, с которой можно жить.

За окном догорал закат. Последние лучи солнца скользнули по стене, по иконам в углу, по лицу Катарины — и погасли.

Она закрыла глаза и вдруг отчётливо поняла: она не будет по нему плакать. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Потому что нечем плакать — всё выплакано за те месяцы, когда она лежала по ночам, прижимая к себе синяки, и молилась, чтобы утро никогда не наступало.

— Доченька, — мать вошла тихо, неслышно, подсела рядом на лавку, обняла за плечи сухой, тёплой рукой. — Ты как?

— Хорошо, матушка, — ответила Катарина и удивилась своему голосу — спокойному, ровному, будто и не было ничего. Будто она просто проснулась после долгого, тяжёлого сна. — Хорошо.

— Может, поплачешь? Легче станет.

— Нечем плакать, матушка, — Катарина повернулась к ней и улыбнулась — светло, чисто, как улыбаются только выздоравливающие после долгой болезни. — Всё уже кончилось.

Мать посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом — таким, каким смотрят, когда хотят убедиться, что правда всё хорошо, а не «хорошо» для чужих ушей. Потом прижала к себе, поцеловала в макушку.

— Ну и ладно, — прошептала она. — Ну и славно. Поживёшь у нас, отдохнёшь. А там… там видно будет.

— Да, матушка, — Катарина снова повернулась к окну. — Там видно будет.

Закат догорал, уступая место сумеркам. Первые звёзды зажигались на небе, робкие, ещё неяркие, только самые смелые. Где-то вдали залаяла собака, ей ответила другая, потом третья — и снова тишина, только ветер шуршит соломой на крыше. Жизнь продолжалась.

Катарина смотрела на звёзды и думала о том, что завтра встанет рано, поможет матери по хозяйству, потом, может, сходит на рынок, купит ниток для вышивания. Простые, обычные дела. Которых она была лишена целый год.