Книга Калинова Усадьба, страница 136 – Алла Титова

— Ты на Игната настройся, — продолжала мать, не замечая её задумчивости. — Он хоть и с норовом, говорят, но с богатым норовом жить можно. А ты у меня умная, с любым сладишь.

С норовом, — подумала Злата.

— Слажу, матушка, — сказала она вслух и улыбнулась. — Не в первой.

Она посмотрела на своё отражение в зеркале — красивая, спокойная, уверенная. В глазах — холодный, ровный огонь, который ничего не греет, но освещает путь. И вдруг, всего на миг, перед глазами встало другое лицо.

Данияр. Его пустые глаза, его глухой, разбитый голос, когда он рассказывал про Параскею. Его отчаянная, глупая, нищая любовь.

Он выбрал её. Нищенку, сезонницу, опозоренную. Выбрал её, а не меня.

Мысль кольнула остро, как заноза, как осколок стекла, застрявший в пальце. Но тут же ушла, растворилась в привычной деловитости, в трезвом расчёте, который никогда не подводил. Злата тряхнула головой, отгоняя воспоминание. Прошлое прошло. Будущее — вот оно, на этом листе, в этих строчках, в этом тяжёлом, расшитом жемчугом кокошнике.

Она поднялась, оправила платье.

— Платье хорошее. Жених хороший. Всё хорошо.

Она снова подошла к столу, где лежал список, взяла его в руки. Посмотрела на имена, на строчки, на пометки отца и матери — кто богаче, кто родовитее, у кого земли больше. Потом вздохнула — легко, почти незаметно — и положила список обратно.

— Послезавтра так послезавтра, — сказала она ровно. — Я готова.

Мать заулыбалась, закивала, засуетилась вокруг, собирая украшения со стола, складывая их в шкатулку. А Злата снова посмотрела в окно — на серое небо, на голые ветви берёз, на дальнюю дорогу, уходящую в лес, туда, где кончался их мир и начинался чужой.

Каждая выбирает своё, — подумала она. — Я выбрала жизнь. А они… они выбрали любовь.

Она не знала, кто из них прав. Да и не хотела знать. Жизнь есть жизнь. Она идёт дальше — равнодушная, жестокая, прекрасная. И она, Злата, пойдёт с ней в ногу. Всегда. До конца.

* * * * *

Данияр, Параскея и Светлана

Дорога вилась через лес, то поднимаясь на взгорки, откуда открывались пустые, мёрзлые поля, то ныряя в низины, где уже стояла вода после недавних дождей и хлюпало под ногами. Осенний лес шумел голыми ветвями — сухо, тревожно, будто жаловался на холод. Ронял под ноги последние листья — бурые, мокрые, скользкие, которые шуршали и рассыпались в труху.

Данияр шёл впереди, ведя Чубара в поводу. На коне сидела Светлана — она устала быстрее всех, да и ноги у неё побаливали. Она держалась за луку седла обеими руками и молчала, только иногда вздыхала тяжело. Параскея шла рядом с Данияром, то и дело поглядывая на него — на его твёрдый профиль, на сжатые губы, на усталые, но спокойные глаза.

Они не разговаривали — сил не было. Третий день в пути, третий день под открытым небом, с привалами в придорожных деревнях, где за медяк пускали переночевать на сеновале или в тёплой, пахнущей овцами избе. Но даже от этого молчания не было тяжело. Наоборот — в нём чувствовалось что-то родное, успокаивающее, как дыхание спящего рядом человека.

К вечеру они вышли на небольшую поляну у ручья. Место было тихое, закрытое от ветра старыми елями — чёрными, мохнатыми, пахнущими смолой и грибами. Вода в ручье бежала быстро, звонко, переливаясь через камни. Данияр остановился, огляделся.