Книга Калинова Усадьба, страница 135 – Алла Титова

— Могли, — кивнул Богояр. — Но не захотели. Род берегли. Честь. Имя. А теперь… теперь у нас нет ни рода, ни чести, ни имени. Есть только могила и пустой дом.

Он повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Шёл тяжело, будто ноги налились свинцом. Ветер хлестал его по лицу, трепал полы кафтана, но он не ускорял шага.

Мирослава осталась одна у холмика.

Ветер усиливался, гнул берёзу почти до земли, швырял в лицо пригоршни сухих, жёстких листьев. Она стояла, глядя на свежую землю, и думала о том, что где-то там, за лесами, за полями, по разбитым дорогам идёт её старший сын. Живой. Настоящий. Тот, кто выбрал правду ценой всего — дома, имени, семьи.

— Прости нас, Данияр, — прошептала она одними губами. — Прости, если сможешь.

Ветер унёс её слова, развеял над полями, над лесами, над пустыми, мёрзлыми дорогами. И некому было их услышать.

* * * * *

Злата

В доме купца Сухорукова было светло и тепло.

Печь топилась жарко — так, что даже в сенях было душно. На окнах висели новые занавески, расшитые матерью цветными нитками — петухи, травы, солнышки. На полу — свежевыстиранные половики, пахнущие мылом и сушёной травой. Всё снова дышало покоем, достатком, уютом — тем самым, к которому Злата привыкла с детства и который так боялась потерять.

Она стояла перед большим медным зеркалом, которое отец привёз из Сумерья ещё к её прошлому дню рождения, и разглядывала себя в новом платье. Платье было из добротной шерсти, тёмно-вишнёвого цвета, с вышивкой по вороту и подолу — золотые нити поблёскивали при свете лучины, переливались, играли, будто живые.

Она повернулась так, эдак, придирчиво оглядела себя со всех сторон. Платье сидело хорошо — подчёркивало тонкую талию, скрывало то, что надо скрыть, открывало то, что надо показать. Красиво. Очень красиво.

— Ну как? — мать стояла рядом, сияя, и руки её, ещё мокрые после стирки, теребили край фартука. — Хорошо? К лицу?

— Хорошо, матушка, — Злата улыбнулась своему отражению — спокойно, уверенно, чуть снисходительно, как улыбаются тем, кто волнуется за них попусту. — Очень хорошо.

— А это, гляди, — мать подала ей расшитый жемчугом кокошник. — Мастерица наша сделала, за три дня управилась. Как раз к смотринам.

Злата взяла кокошник, покрутила в руках. Тяжёлый, красивый, дорогой. Жемчуг настоящий, не стекло, не крашеная кость — мелкий, ровный, с перламутровым блеском. Мать, видно, последнее не пожалела.

— Хорош, — кивнула она. — А что жених? Когда приедет?

— Послезавтра к вечеру Колыванов с отцом должны быть, — мать засуетилась, поправляя на дочери платье, одёргивая складки, разглаживая невидимые морщинки. —. Ты уж постарайся, доченька, не подведи. Партия-то какая!

— Знаю, матушка, — Злата поправила волосы, уложенные в замысловатую причёску с лентами и гребнем. — Не подведу.

Она отошла от зеркала, опустилась на лавку, крытую узорчатым половиком. Мать присела рядом, протянула ей знакомый уже лист — список женихов, исписанный убористым почерком отца.

— Тут ещё есть, — сказала она, водя пальцем по строчкам. — Если с Игнатом не сладится, можно к Григорию присмотреться. Он хоть и не родовит, но мужик работящий, ладный. Дом поставил в одно лицо. С ним не пропадёшь.

Злата взяла список, пробежала глазами. Ещё несколько имён — купеческие сынки, зажиточные крестьяне, один даже дворянин из обедневших. Но все они были не те. Все были хуже.