Книга Калинова Усадьба, страница 45 – Алла Титова

Параскея молчала, только плечи её тряслись. Потом отрицательно замотала головой — чуть заметно.

— Радослав, — выдохнула она имя, которое не произносила вслух ни разу за этот месяц, которое хоронила в себе, как мертвеца. — Он… силком… в тот вечер, когда ты хворала…

Слова выходили с трудом, рвались, ломались. Она говорила и захлёбывалась слезами, и каждое слово давалось с такой болью, будто она заново переживала ту ночь. Про темноту, про руку, зажимающую рот, про треск ткани, про холодную землю под спиной, про звёзды, которые смотрели равнодушно, не мигая. Про то, как он потом пнул её ногой. Про то, как ползла домой, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Про то, как врала матери, глядя в глаза.

Светлана слушала, и лицо её каменело. Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию, руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки. Она не плакала. Не перебивала. Только слушала, и в тишине осеннего сада каждое слово падало, как камень.

А когда дочь замолчала, обессиленная, упавшая лицом в материнские колени, Светлана медленно, очень медленно наклонилась, обняла её, прижала к себе.

— Тише, — прошептала она, и в голосе её была сила, которой Параскея не слышала давно. — Тише, доченька. Я здесь. Я с тобой. Никто тебя больше не тронет. Я не позволю.

Она гладила дочь по рыжим спутанным волосам, по худым, дрожащим плечам, и внутри у неё всё кипело. Гнев, ярость, ненависть к этому выродку, который посмел тронуть её девочку, сломать её, опозорить. И страх — холодный, липкий страх за будущее. Что теперь делать? Как быть? Куда бежать?

Но она не показала страха. Не сейчас. Сейчас дочери нужна была её сила, её твёрдость.

— Местная лекарка, — сказала она твёрдо, когда Параскея немного успокоилась. — Есть у меня одна знакомая баба, она к ней обращалась. Лекарка поможет. Слышишь? Поможет.

Параскея подняла на неё заплаканные глаза, красные, опухшие, в которых ещё теплилась надежда.

— А если… если поздно?

— Не поздно, — отрезала Светлана. — Всё успеем. Завтра же пойдём. А после… после домой. Соберёмся и уйдём отсюда. Переберёмся в Низину, как мечтали.

Она говорила так, будто это было самое простое дело в мире. Будто не было страха, будто не было сомнений. Параскея смотрела на неё и видела — мать не боится. Мать знает, что делать. Мать выведет.

— А как же… — начала она, но Светлана перебила.

— Ни о чём не думай. Я всё решу. Ты только держись.

Она помогла дочери подняться, повела обратно в барак, уложила на лежанку, укрыла одеялом. Сама села рядом, гладила по голове, по плечу, и смотрела в одну точку — туда, где в щели между брёвнами чернела осенняя ночь.

Потом, когда Параскея немного успокоилась, Светлана начала говорить. Рассказывала истории из своей молодости — как они с подружками ходили за грибами и заблудились, как её отец, Параскеин дед, учил её выбирать брёвна для избы, как первый раз пекла хлеб и он вышел чёрным, как головешка. Говорила ровно, спокойно, будто ничего не случилось, будто они просто сидят вечером и болтают о пустяках.

Параскея слушала, и постепенно дрожь отпускала, дыхание выравнивалось. Мать говорила о простом, о том, что было до, о том, что будет после. О том, что в Низине у них будут соседи, что нужно будет печь подготовить к зиме, что у Прохоровны дочку замуж выдают. Говорила о жизни, которая продолжается, несмотря ни на что.