Книга Калинова Усадьба, страница 43 – Алла Титова

Светлана успокаивала себя этой мыслью, хотя где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, понимала — не то. Не то. Но спрашивать не смела. Боялась услышать ответ.

А Параскея лежала, глядя в стену, и внутри у неё всё кричало. Кричало так громко, что, казалось, стены должны рухнуть, а соседи проснуться. Но она молчала. Молчала, потому что обещала себе — никому. Потому что боялась. Потому что если рассказать, то придётся что-то делать, а что делать — она не знала. Идти к хозяину? Искать управу на сына Богояра? Кто поверит нищей сезоннице? Скажут — сама виновата, сама набивалась, сама шлялась по ночам.

Она будет молчать. Ради матери. Ради Данияра. Ради той клятвы, которую они дали друг другу на рассвете. Данияр вернётся, и они уедут, далеко-далеко, туда, где никто не знает, что с ней случилось. И всё будет хорошо. Должно быть хорошо.

Только бы дождаться.

Почти месяц прошёл с той страшной ночи. Месяц, за который Параскея снова научилась делать одно — жить дальше. Работать, есть, спать, разговаривать с матерью. Всё как прежде. Только внутри было пусто и холодно, и только по ночам, когда никто не видел, она позволяла себе плакать. Женщины уже собирали вещи, со дня на день — по домам.

Она никому не сказала. Даже матери.

Наутро после того, как всё случилось, она отмылась в реке, хотя вода была ледяная и каждый шаг к воде давался с трудом, а тело ныло так, что хотелось лечь и не вставать. Но она заставила себя. Скинула изорванную одежду в воду, смотрела, как течение уносит лоскутки, и думала: унесёт ли оно это? Смоет ли? Потом долго тёрла кожу, пока она не покраснела, пока не заболела, пока не показалось, что запах его рук наконец ушёл. Переоделась в чистое — ту самую рубаху, что стирала накануне, — и, когда вернулась в барак, на вопрос Светланы: «Что с тобой было, доченька?» — ответила ровно, глядя мимо матери в стену:

— Я ж сказала, мамушка. С дерева упала. Ветка подломилась. Расшиблась сильно.

Светлана снова посмотрела на неё долгим взглядом. В глазах её было что-то — боль, недоверие, страх. Она хотела ещё что-то спросить, но Параскея отвернулась и ушла в сад. И мать не стала допытываться. Только вздыхала тяжело и смотрела вслед с тоской.

Она не верила. Материнское сердце чуяло — не в падении дело. Всё, что угодно, но не падение. Слишком пустые были глаза у дочери, слишком чужие. Слишком старательно она делала вид, что ничего не случилось. Но дочь молчала, и Светлана ждала. Потому что знала: если давить, если допытываться, можно сломать окончательно.

Дни шли. Работа в саду закончилась. Яблони стояли голые, чёрные, и ветер гулял между ними свободно, без помех. Сезонные начали разъезжаться кто куда — кто в свои деревни, кто в города, кто к дальним родственникам. Светлана с Параскеей тоже собирались в обратную дорогу. Осталось только расчёт получить у хозяйки, и можно ехать. Домой, в их маленькую комнатушку, где никто не знает, что с ней случилось. Где можно будет забыть.

И вот тогда это случилось.

Утром Параскея встала, как обычно, собралась идти к хозяйке за деньгами. И вдруг её повело. В глазах потемнело, комната поплыла, закружилась, и к горлу подступила тошнота — такая сильная, такая внезапная, что она едва успела выбежать на улицу и согнуться над забором, хватая ртом воздух, пока не отпустило.