Онлайн книга «Калинова Усадьба»
|
Светлана выскочила следом, босая, в одной рубахе, придержала дочь за плечи, подала воды из бадьи, что стояла у крыльца. — Что с тобой, доченька? Заболела, что ли? — голос её дрожал. — Не знаю, — прошептала Параскея, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Сама не пойму. Она вернулась в барак, прилегла на лежанку, укрылась старым тулупом. Думала — пройдёт. Но тошнота возвращалась снова и снова, накатывала волнами, и каждый раз ей казалось, что сейчас её вывернет наизнанку. К вечеру она уже еле двигалась, а в голове стучала одна мысль — страшная, невероятная, от которой кровь стыла в жилах. Неужели? Она считала дни. Перебирала в памяти, лихорадочно, отчаянно. Когда в последний раз были крови? Давно. Очень давно. Ещё до того, до той ночи. А после — тишина. Месяц тишины. Месяц, который она не замечала, потому что всё внутри было занято другим — болью, страхом, попытками жить дальше. Нет. Не может быть. Нельзя так с ней. Нельзя. Она гнала эту мысль, пряталась от неё, зарывалась в работу, в заботы о матери, в привычные дела, но мысль возвращалась снова и снова, как осенний ветер, который не выгнать из щелей. Ночью она лежала без сна, прижав руки к животу, и смотрела в темноту. Там, внутри, могло уже зародиться что-то. Что-то страшное, чужое, ненавистное. Семя того, кто её сломал. От этого хотелось выть. В голос, навзрыд, как воют волчицы по ночам в лесу. Но она молчала, только кусала подушку, чтобы не услышала мать. * * * * * На следующий день она решила — надо сказать матери. Дольше молчать нельзя. Если это правда, то скрывать не получится. Живот вырастет, всё наружу выйдет. И тогда позор на всю деревню, на всю жизнь. Её выгонят, засмеют, будут показывать пальцами. И мать с ней — заодно. Потому что мать не бросит. Куда им деться? Светлана заметила, что дочь сама не своя. Ходит бледная, молчит, на вопросы не отвечает, еду отодвигает. А когда Параскея попросила: «Матушка, поговорить надо, наедине», — сердце у неё ёкнуло. Она кивнула, не спрашивая, о чём. Знать не хотела, но знала уже. Они вышли из барака, отошли подальше. Место было глухое, заросшее, никто не подслушает. Солнце уже клонилось к закату, и тени от деревьев ложились длинные, чёрные. Рябина стояла почти голая, только кое-где на ветках ещё держались красные гроздья, тяжёлые, словно капли крови. — Говори, дочка, — сказала Светлана тихо, опускаясь на поваленный ствол. — Вижу, маешься. Говори, как есть. Чтобы там ни случилось, я всегда с тобой. Параскея стояла, вцепившись в ствол рябины обеими руками, и не могла вымолвить ни слова. Губы дрожали, в глазах стояли слёзы, но они не падали — держались на ресницах, дрожали. Она открывала рот и закрывала — слова не шли, застревали где-то в горле, в груди, в том месте, где жила боль. — Я… матушка… — выдавила она наконец, и голос её был тонким, чужим, как у маленькой девочки. — Я, кажется… того… — Чего? — Светлана побледнела, подалась вперёд, схватила дочь за руки. — Говори! — Беременная я, — выпалила Параскея и закрыла лицо руками. Светлана замерла. Стояла, глядя на дочь, и не могла пошевелиться. В голове билось одно: «Не может быть. Не может быть. Она же ни с кем…» А потом поняла. Всё поняла. В один миг, как удар молнии. — Это он? — спросила она глухо, и голос её, обычно мягкий, стал жёстким, как лезвие. — Тот, Данияр, с кем ты… тогда… |