Книга Калинова Усадьба, страница 41 – Алла Титова

Она хотела кричать, но рука зажимала рот так, что челюсть, казалось, треснет. Только мычала, билась, царапалась — бесполезно. Ногти ломались о его кожу, но он не чувствовал. Он был сильнее. Намного сильнее.

Боль пришла резко, острая, режущая, невыносимая. Она зашлась беззвучным криком, выгнулась, пытаясь уйти от этой боли, но он держал крепко, и каждое её движение только усиливало боль. В глазах потемнело, перед ними поплыли красные круги. Она вцепилась ногтями в землю, в траву, в корни — всё бесполезно. В ушах стоял шум, сквозь который пробивалось его тяжёлое, хриплое дыхание, скрип ремней, треск веток.

А он дышал над ней, тяжело, хрипло, и шептал:

— Моя, поняла? Не Даниярова, моя, поняла?

Сколько это длилось — миг, весь вечер? Она не знала. Время исчезло, растворилось в боли, в ужасе, в этом невозможном, невероятном кошмаре, который происходил с ней прямо сейчас. Она смотрела вверх, на звёзды, что холодно и равнодушно горели в чёрном небе, и ей казалось, что она уже не здесь, что это происходит не с ней, с кем-то другим.

Потом он откатился, замер на траве, тяжело дыша. Параскея лежала, не двигаясь, глядя в небо. Тело её было чужим, не её. Каждая частичка болела, ныла, и где-то там, внизу, пульсировала тупая, саднящая боль, от которой хотелось кричать, но крика не было.

Он поднялся — сначала на четвереньки, потом на ноги, шатаясь. В темноте она видела его силуэт: плечистый, растрёпанный, с мутно поблёскивающими глазами. Рубаха на нём была расстёгнута, волосы слиплись от пота. Он выглядел как зверь, только что насытившийся — тяжёлый, довольный, опасный.

— Смотри, — прохрипел он, поправляя одежду. — Молчи. Если кому скажешь — хуже будет. Я тебя всё равно достану. И мать твою достану. Поняла?

Она не отвечала. Не могла. Только смотрела в небо, на звёзды, которые кружились, сливались в одно холодное, равнодушное пятно.

Он пнул её ногой — легко, для острастки, — и исчез в темноте. Только ветки хрустнули, провожая его, да где-то вдалеке залаяла собака и смолкла.

Параскея осталась одна.

Лежала долго… или нет? Минуту, час, вечность. Холод пробирался под изорванную одежду, заставлял зубы стучать, но она не двигалась. Внутри было пусто. Так пусто, что, казалось, даже сердце перестало биться. Она смотрела на звёзды, и они смотрели на неё — холодные, далёкие, чужие. Никто не пришёл на помощь. Никто не услышал.

Потом, через силу, через боль, она поднялась. Тело слушалось плохо, ноги подгибались, руки дрожали. Она нащупала остатки одежды, прикрылась, как могла, но рубаха была разорвана, понёва сбилась, и холодный воздух всё равно проникал к телу. Подобрала рассыпавшиеся корзины — зачем? Не знала. Просто руки сами делали привычное дело. Потом, спотыкаясь, побрела к тропинке.

Земля казалась зыбкой, каждый шаг давался с трудом. Она споткнулась о корень, упала на колени, больно ударилась, но поднялась и пошла дальше. В барак, к матери, к единственному человеку, который мог бы её спасти. Только она не знала, можно ли спастись от такого.

* * * * *

У барака она остановилась. Прислонилась спиной к бревенчатой стене, чувствуя, как шершавое дерево царапает кожу через разорванную рубаху. Надо было отдышаться, прийти в себя. Надо было что-то придумать, как-то объяснить матери, что случилось. Но слов не было. Мысли кончились. Осталась только боль, да стыд, такой жгучий, что казалось — он прожжёт её насквозь.