Книга Калинова Усадьба, страница 38 – Алла Титова

А ночью…

Ночью она приходила к нему в снах. Рыжая, с зелёными глазами, с испуганным лицом. Он тянул к ней руки, и она не могла убежать, не могла позвать на помощь. Он сжимал её в объятиях, чувствовал, как она бьётся, вырывается, и от этого становилось только слаще. И просыпался он в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, с липким телом, горящим от желания.

— Что ты со мной делаешь, — шептал он в темноту, глядя на луну, что заглядывала в окно. — Что ты со мной делаешь, девка?

Ответа не было. Только сердце колотилось, да в ушах шумела кровь, да перед глазами всё стояло её лицо.

* * * * *

К концу недели Параскея почти привыкла к этому странному чувству. Почти научилась не вздрагивать, когда за спиной хрустнет ветка, когда тень мелькнёт среди деревьев, когда ветер шевельнёт кусты. Почти убедила себя, что это просто нервы, что скоро они уедут, и всё закончится, и она забудет этот сад, этот страх, эти глаза, что следили за ней из темноты.

Но иногда, особенно под вечер, когда солнце садилось и тени становились длинными, чёрными, тянулись к ней от каждого дерева, ей становилось по-настоящему страшно. Так страшно, что хотелось бежать, не оглядываясь, и спрятаться, забиться в угол, закрыть глаза и не видеть.

В тот день она задержалась в саду дольше обычного. Бабы уже ушли, торопясь к ужину, к теплу, к своим детям. Мать тоже отправилась в барак — плохо себя чувствовала, всё кашляла, жаловалась на холод в груди. А Параскея осталась дособирать яблоки с начатой яблони.

Солнце уже почти село, и сад погрузился в сиреневые сумерки. Яблони стояли чёрные, молчаливые, и ветер, пробегая по веткам, срывал последние листья, кружил их в воздухе. Параскея работала быстро, торопясь, и то и дело оглядывалась, уже больше по привычке.

Она уже почти закончила, когда вдруг снова почувствовала этот взгляд. Такой сильный, такой тяжёлый, что у неё перехватило дыхание. Будто кто-то навалился на неё всей тяжестью, не давая пошевелиться.

Она замерла, боясь обернуться. Сердце металось по груди, как пойманная птица, руки дрожали, и корзина выскальзывала из пальцев.

«Не оборачивайся, — шептал внутренний голос, тоненький, испуганный. — Не оборачивайся, просто иди. Не смотри».

Но она обернулась.

Никого. Только деревья, кусты, длинные тени. И ветер, шелестящий листвой, и где-то вдалеке — крик птицы, резкий, испуганный.

Параскея выдохнула, расслабилась. Ну вот, опять показалось. Она вытерла пот со лба, поправила платок, сползший набок.

Она взяла корзину и пошла к тропинке. Шла быстро, почти бегом, не оглядываясь. Уже почти вышла из сада, когда вдруг заметила — за той яблоней, где она только что стояла, кто-то есть. Тень мелькнула, скользнула за ствол, притаилась. И пропала.

Параскея замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, и там застыло ледяным комком. Смотреть туда? Или бежать?

Она выбрала второе. Бросилась бежать со всех ног, спотыкаясь о корни, о кочки, цепляясь за ветки, которые хлестали по лицу, по рукам. Корзина выпала, покатилась, но она не остановилась. Влетела в барак, захлопнула за собой дверь, прижалась к ней спиной, тяжело дыша, и слышала, как стучит её сердце — так громко, что, казалось, стены дрожат.

Светлана подняла голову от печки, где грела ужин. Увидела её лицо — бледное, с красными пятнами, с широко раскрытыми глазами, — и всё поняла. Отложила ухват, выпрямилась.