Книга Калинова Усадьба, страница 37 – Алла Титова

— Кому ты нужна, дочка? Скоро уедем, и забудется всё. А пока — не выдумывай. Нервы у тебя, вот и чудится. Напугалась ты. Я с тобой, не бойся.

Параскея кивнула, но чувство не прошло. Оно стало её тенью, постоянным спутником, от которого не спрятаться, не отмахнуться. Оно было с ней в саду, в поле, в бараке, даже когда она шла к реке, чтобы побыть одной. Казалось, кто-то невидимый следит за каждым её шагом, и воздух вокруг стал гуще, тяжелее, будто перед грозой.

* * * * *

Радослав не мог остановиться.

Он сам не понимал, что с ним творится. Сначала просто хотел посмотреть — мельком, издалека. Убедиться, что она всё ещё здесь, что никуда не делась, не уехала раньше срока. А потом… Потом это стало наваждением, болезнью, от которой он не хотел лечиться.

Каждое утро он находил повод уйти в сад. То отцу скажет, что проверить надо, как бабы работают, — хозяин, мол, должен знать, не лодырничают ли. То матери — что хочет яблок свежих, самые сладкие нынче уродились. А сам, едва войдя в сад, сворачивал с тропинки, прятался за толстыми стволами старых яблонь, пробирался в заросли орешника, чтобы оттуда, незаметно, смотреть.

Она была везде. Среди яблонь, с корзиной в руках, с рыжими волосами, выбившимися из-под платка. Она наклонялась, собирала паданцы, и он видел, как тонкая ткань рубахи обтягивает спину, как обозначаются лопатки, тонкие, девичьи. Она тянулась к верхним веткам, становясь на цыпочки, и подол поднимался, открывая щиколотки, бледные, с синими прожилками. Она смеялась с другими бабами, и смех её, звонкий, колокольчиком, долетал до него сквозь листву, сквозь гул пчёл, и этот смех отзывался в груди чем-то сладким и болезненным одновременно.

Радослав стоял за толстым стволом старой яблони, вжимаясь спиной в шершавую кору, и смотрел. Смотрел не отрываясь, забывая дышать, забывая, зачем пришёл. Пальцы впивались в кору, ногти скребли по дереву, но он не чувствовал боли.

В груди разгоралось что-то тёмное, жгучее. Он хотел её. Не так, как хотел других баб, которых иногда брал в деревне за пару монет, когда накатывало. Других он хотел быстро и просто, как еду, когда голоден. Эту — всю. Целиком. Не тело даже — её саму, её страх, её покорность, её волю. Чтобы принадлежала ему, а не Данияру.

Он вспоминал, как она дрожала под его рукой тогда, на тропинке. Как смотрела на него в страхе. И от этого воспоминания внутри разгорался ещё более сильный жар, такой, что хотелось кричать.

Она боялась его. Хорошо. Значит, он имел над ней власть. Значит, она чувствовала его силу. Значит, она знала, что он может сделать с ней всё, что захочет, а она — ничего. Ничего не может. Никто не может. Данияр далеко, отец занят хозяйством, мать — пирогами. А он здесь. Рядом.

Иногда, когда она оставалась одна — отходила от баб в дальний угол сада, спускалась к ручью, сворачивала к оврагу, — у него возникало желание выйти из укрытия, подойти, зажать ей рот рукой, чтобы не закричала, и… Но он сдерживался. Пока рано. Надо выждать, присмотреться, понять, когда она одна, когда рядом нет матери, когда бабы не увидят. И потом… потом он сделает то, что задумал.

Мысли путались, накатывали одна за другой, горячие, липкие, как смола. Днём он ещё мог контролировать себя, делать вид, что занят делами, что его не волнует эта девка, что она — пустое место. Но стоило ему остаться одному, как лицо её вставало перед глазами, и он уже не мог думать ни о чём другом.