Книга Калинова Усадьба, страница 36 – Алла Титова

Это было сладко. Сладко, как самое дорогое вино, как тот мёд, что отец привозил из южных земель и пил только по праздникам. Власть над ней, страх в её глазах — это опьяняло сильнее любого хмеля.

Он вспомнил, как стоял у двери и слушал разговор отца с братом. Как Данияр говорил про неё — «люблю, мол, сердцем люблю», «клянусь», «вернусь». Голос у Данияра дрожал, когда он произносил эти слова, и от этой дрожи у Радослава внутри всё переворачивалось. Любит. Клянётся. Вернётся. А она — его. Будет принадлежать ему. Этому выскочке, этому любимчику, который и так уже всё имеет — и дружину, и отцовскую гордость, и мамины пироги, и её, рыжую, с зелёными глазами.

— Не будет, — прошептал Радослав в темноту, и голос его прозвучал хрипло, чужим. — Не будет, братец.

Он закрыл глаза, и перед ним снова встало её лицо. Испуганное, беззащитное. Такое, каким оно было сегодня на тропинке. Он представил, как подходит к ней снова, как хватает за руку, как она бьётся, вырывается — а он сильнее. Намного сильнее.

И в груди у него разгорелось что-то новое. Что-то жаркое, тяжёлое, сладкое. Оно росло, расползалось по телу, заполняло всё нутро, и он не хотел его останавливать.

Он улыбнулся в темноте и повернулся на бок, устраиваясь поудобнее. Сладко. Очень сладко.

После той пьяной встречи Параскея несколько дней ходила сама не своя. Всё чудилось — за каждым кустом, за каждым деревом мерещилось его лицо, серые глаза, пьяная ухмылка. Она вздрагивала от каждого шороха, оглядывалась на каждый скрип, и даже днём, среди баб, под солнцем, ей казалось, что кто-то смотрит ей в спину. Но дни шли, Радослав больше не попадался на глаза, и понемногу страх отпустил, отступил куда-то глубоко внутрь, в тот тёмный уголок, где прятались все её тревоги.

Только одно осталось — странное, необъяснимое чувство, что за ней следят.

Оно пришло не сразу. Сначала Параскея думала — мерещится. Ну, с кем не бывает? После такого любая будет шарахаться от каждой тени, каждой ветки. Она даже смеялась над собой про себя, когда, идя к реке за водой, вдруг резко оборачивалась, а там — только кусты, да стрекозы над водой, да далёкое мычание коров. Но дни шли, а чувство не проходило. Наоборот, усиливалось, становилось острее, будто кто-то натягивал струну у неё за спиной, и она вот-вот лопнет.

Она собирает яблоки — и вдруг затылком, спиной, каждой клеточкой чувствует чей-то взгляд. Тяжёлый, пристальный, неотрывный. Оборачивается — никого. Только ветки качаются, да листва шуршит под ветром, да где-то в вышине гудит запоздалый шмель.

Она идёт к колодцу, за водой, — и снова это ощущение, липкое, холодное, будто кто-то смотрит из-за кустов, не отрываясь, не моргая. Остановится, прислушается — тихо. Только птицы поют, да где-то далеко, за оврагом, перекликаются бабы.

Она в бараке, уже вечером, лежит на лежанке, укрывшись с головой одеялом, — и вдруг вздрагивает от каждого шороха за окном. Кажется, что там, в темноте, кто-то стоит и смотрит прямо на неё. Стоит тихо, не дышит, только глаза горят в ночи.

— Матушка, — шепнула она однажды Светлане, когда они остались вдвоём в бараке, а соседки вышли по делам. — Мне кажется, за мной подсматривает кто-то.

Светлана нахмурилась, отложила шитьё. В маленькое оконце падал свет, высвечивал её лицо — усталое, с глубокими морщинами вокруг глаз. Она прислушалась к тишине, потом покачала головой.