Книга Калинова Усадьба, страница 35 – Алла Титова

Только когда бараки показались впереди — низкие, тёмные, с редкими огоньками в оконцах, — Параскея остановилась, прислонилась к дереву, пытаясь отдышаться. Сердце билось с силой, в ушах шумело, руки дрожали так, что корзина выскальзывала из пальцев.

— Матушка, — прошептала она, и голос её был чужим, тонким, как у ребёнка. — Матушка, страшно-то как…

— Тихо, дочка, тихо, — Светлана обняла её, прижала к себе, и Параскея чувствовала, как бьётся её сердце — тоже часто, тоже испуганно. — Пронесло. Дураки пьяные, что с них взять. Завтра и не вспомнят, а нам скоро домой.

Но Параскея чувствовала — вспомнят. Особенно этот, Радослав. Взгляд его, цепкий, страшный, до сих пор стоял перед глазами. Она видела в этом взгляде что-то хищное, звериное, от чего мороз пробирал до костей, до самого нутра. Не такой взгляд у пьяных мужиков, которые на миг позарились и тут же забыли. Этот взгляд обещал что-то долгое, тёмное, неизбежное.

— Он на меня так смотрел… — прошептала она, и голос её дрожал. — Как будто я…

— Молчи, — Светлана повела её дальше, к бараку, к теплу, к людям. — Не думай об этом. Скоро домой, и забудем всё, как страшный сон.

Они вошли в барак, закрыли за собой дверь. Внутри было тепло, пахло едой и детьми, и этот запах, привычный, будничный, казался сейчас спасением. Соседки уже укладывались спать, кто-то ворочался на лежанках, кто-то тихо переговаривался, перебирая в памяти дневные новости. Старая Акулина сидела на своей лежанке, перебирала чётки, губы шевелились беззвучно.

Параскея забралась на свою лежанку, свернулась калачиком под одеялом, подтянула колени к груди. Спать не хотелось. Перед глазами всё стояло это лицо — Радослава, его пьяная ухмылка, его глаза, в которых было что-то опасное, что-то, что она не умела назвать, но чувствовала всем телом.

И рядом с этим лицом — другое. Данияра. Тёплое, любящее, с глазами, в которых была нежность. Как они могут быть братьями? Как в одной семье могут родиться такие разные люди — один честный, смотрящий прямо, другой — скользкий, смотрящий исподлобья?

Она не знала ответа. Только прижимала к груди спрятанный под рубахой платок — тот самый, что Данияр подобрал тогда в саду, и который она потом выпросила у него назад, на прощание. Платок уже выстиран, высушен на солнце, и пах он не им, а только ею, мятой и полынью, но всё равно было легче, когда она сжимала его в пальцах.

— Данияр, — шептала она в темноту, в подушку, пахнущую сеном и потом. — Возвращайся...

Она зажмурилась и постаралась думать о другом. О том, что скоро они уедут. Что через год он вернётся. Что всё будет хорошо. Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке, уже поселился страх. Маленький, холодный, липкий. Он свернулся там клубочком и ждал.

* * * * *

А Радослав в ту ночь не спал.

Вернулся он в усадьбу, когда луна уже высоко поднялась над лесом, серебряная, холодная. Парни разбрелись кто куда, и он остался один. Вошёл в свою горницу, не зажигая огня, и лёг на лавку, закинув руки за голову.

Лежал, смотрел в потолок, где плясали лунные блики, и улыбался в темноте. Перед глазами стояла она — рыжая, с зелёными глазами, с испуганным лицом. Как она дрожала, когда он схватил её за локоть! Как смотрела на него — снизу вверх, широко раскрытыми глазами, в которых был такой страх, такой ужас, что у него самого перехватило дыхание. Как её губы, полные, яркие, приоткрылись в беззвучном крике.