Книга Калинова Усадьба, страница 40 – Алла Титова

Хотя осень в тот год выдалась тёплая, но хворали люди часто. Утром подмораживало, днём солнце ещё грело, а к вечеру с реки тянуло сыростью, и та самая сырость забиралась в кости, особенно у тех, кто работал от зари до зари. Светлана слегла — простудилась, видно, когда ходила на работу в холодный ветер. Лежала на лежанке, укутанная в старый тулуп, кашляла так, что стены ходуном ходили, и только шептала: «Ты иди, дочка, работай, я тут потерплю».

Параскея не хотела уходить, но мать настояла. Хозяйка строгая, за пропущенные дни из платы вычтет, а им каждая монета нужна. Да и не думала Параскея, что случиться может что — работа в саду почти закончилась, бабы уходили затемно, по тропинке всегда вместе, гурьбой. Шумные, усталые, они тянулись к баракам, перекликаясь, смеясь, и в этой толпе, в женском гомоне было безопасно.

В тот день вышло иначе.

Бабы разошлись кто куда — кому в барак, кому в деревню, кому к любовнику тайком, — а Параскея задержалась. Всё думала, как бы матери полегче сделать, травы бы собрать, да где ж их взять здесь, в усадьбе? Решила завтра сходить к местной лекарке, что жила на краю, но говорили, она дорого берёт за свои снадобья. А пока просто шла домой, усталая, с тяжёлой ношей пустых уже корзин, которые несла обратно в сарай. За день они отсырели, отяжелели, и пальцы натружено ныли, когда она перехватывала их поудобнее.

Стемнело рано. Осенью темнеет быстро — только что был вечер, солнце ещё золотило верхушки яблонь, и вот уже ночь, хоть глаз выколи. Параскея шла по тропинке, спотыкаясь о корни, и думала о матери. О том, что скоро они уедут. О Данияре, который уже, наверное, забыл её. Она сжала в кулаке край фартука, где под тканью лежал его платок, и на миг стало легче. Но ненадолго.

И вдруг — тень.

Выросла из темноты бесшумно, как зверь лесной, — не услышала ни шагов, ни дыхания, только чьё-то тяжёлое, горячее присутствие за спиной. Параскея не успела ни закричать, ни убежать. Тяжёлая рука, пахнущая застарелым потом, зажала рот, рванула в кусты, повалила на землю. Корзины полетели в стороны, ударились о стволы, рассыпались.

— Тихо, — прошипел голос над ухом. Пьяный, хриплый, страшный. — Тихо, рыжая!

Она узнала его. Радослав. Этот голос, эту ухмылку пьяную, эти глаза — она видела их в своих кошмарах все эти дни. Он был близко, так близко, что она чувствовала его дыхание на щеке — кислое, горячее, чужое. Он был большой, тяжёлый, навалился всем телом, и земля под ней была холодной, влажной, пахла прелыми листьями и чем-то гнилым.

Параскея рванулась, забилась, пытаясь вырваться. Пальцы вцепились в землю, в корни, в сухую траву. Она царапалась, лягалась, мычала сквозь его ладонь, но силы были неравны. Он был пьян, но в пьяной ярости его сила удесятерялась. Он придавил её к земле, навалился всем телом, и она не могла даже дышать — только хрипеть, задыхаясь, чувствуя, как рёбра прогибаются под его тяжестью.

— Не брыкайся, — сипел он, дёргая на ней одежду. — Всё равно никого нет. Все ушли.

Треск ткани показался ей оглушительным. Холодный воздух коснулся голого тела, и по коже побежали мурашки, но от этого холода ей стало ещё страшнее. Она чувствовала каждую травинку под спиной, каждый камешек, каждую веточку, что впивалась в кожу. Его руки были грубыми, скользкими. Они тискали её, сжимали, причиняли боль, и она не могла ни ударить, ни оттолкнуть, потому что его тело было тяжёлым, как камень.