Книга Калинова Усадьба, страница 55 – Алла Титова

— Жива, — ответила она тихо, и голос её, хриплый со сна, прозвучал ровно, спокойно. — Спасибо вам.

Лекарка усмехнулась — уголками губ, — поднялась, подошла, протягивая кружку с тёплым отваром. От него шёл пар, пахло мятой и чем-то сладковатым, мёдом, что ли.

— Пей. Это для сил. И запомни: неделю будешь беречься. Не поднимай тяжести, не студись, не купайся в реке. Травы я тебе дам с собой, как мать придёт. Заваривать и пить утром и вечером. Поняла?

Параскея кивнула, принимая кружку. Руки дрожали, и отвар плескался, грозя вылиться, но она придержала ладонями, поднесла к губам. Отвар был горький, терпкий, с каким-то странным привкусом, но она пила послушно, чувствуя, как тепло разливается по телу — от горла к груди, к животу, к ногам.

— А рожать я смогу? — спросила вдруг, поднимая глаза на лекарку. Вопрос вырвался сам, неожиданно, но, сказав, она поняла, что ждала его всю ночь, всю эту страшную ночь, когда лежала на лавке, прислушиваясь к себе.

Лекарка помолчала, глядя на неё долгим, внимательным взглядом. Потом ответила, и голос её был твёрдым, уверенным:

— Сможешь, если захочешь. Всё у тебя чисто прошло, без лишней крови. Рожай на здоровье.

У Параскеи от этих слов защипало в глазах. Не от боли — от облегчения. Такого огромного, что, казалось, сейчас разорвёт грудь. Она зажмурилась, сжала губы, но слёзы всё равно покатились — тихие, облегчённые. Значит, не всё потеряно. Значит, сможет она когда-нибудь стать матерью. Настоящей, по любви, не от этого ублюдка. Сможет родить ребёнка, которого захочет сама, которого будет ждать, как чуда.

— Спасибо, — прошептала она снова, и в этом «спасибо» было всё — и благодарность, и надежда, и вера, что жизнь продолжается.

Лекарка ничего не ответила, только погладила её по голове — сухой, тёплой ладонью, — и отошла к печке.

* * * * *

В дверь постучали — коротко, нетерпеливо. Лекарка пошла открывать, откинула тяжёлый засов, и на пороге показалась Светлана. Она была бледна, с красными, опухшими глазами, но сдержанна, собрана. На ней была та же одежда, что и вчера, — видно, не ложилась, не спала. При виде дочери, живой, сидящей на лавке с кружкой в руках, она в голос выдохнула.

— Слава богам, — и голос её дрогнул, сорвался. — Жива?

— Жива, матушка, — отозвалась Параскея, и губы её сами собой сложились в улыбку — впервые за долгое время. Улыбка вышла слабой, бледной, но она была.

Светлана шагнула вперёд, обняла дочь, прижала к себе так крепко, как будто боялась, что та исчезнет, растворится, как утренний туман. Параскея чувствовала, как мать дрожит — мелко, часто, — но она молчит, не плачет, держится. Только руки её, сухие, шершавые, гладили дочь по спине, по плечам, по спутанным рыжим волосам.

— Ну всё, — сказала Светлана, отстраняясь, и голос её был твёрже, чем лицо. — Всё позади. Сейчас соберёмся и пойдём.

Она повернулась к лекарке, и та уже протягивала узелок — холщовый, завязанный крест-накрест, пахнущий травами.

— Здесь на неделю, — сказала лекарка. — Заваривать крутой водой, пить утром и вечером, до еды. Если кровь пойдёт — сразу ко мне, не жди. Если нет — через неделю перестанешь. И берегись, девонька, берегись. Не поднимай тяжести, не студись, не мочи ноги.

Светлана слушала внимательно, кивала, повторяла про себя, запоминая. Потом полезла за пазуху, достала узелок с монетами — скудными, трудовыми, заработанными за лето. Развязала, отсчитала — медяки, мелкие, потёртые, которые она копила по одному, прятала от хозяйского глаза. Протянула лекарке.