Книга Калинова Усадьба, страница 58 – Алла Титова

— Пойдём, — сказала она коротко. — Пока не стемнело, надо до тракта добраться.

Они пошли прочь, не оглядываясь. Параскея опиралась на материнскую руку, ступала осторожно, боясь, что каждый шаг отзовётся болью внизу живота. Земля под ногами была твёрдой, примятой, и сухая трава шуршала, цеплялась за подол. Она шла, стиснув зубы, и думала только об одном: надо. Надо идти. Надо уходить. Не останавливаться.

Когда усадьба скрылась за поворотом, когда последний просвет между деревьями погас и дорога потянулась вперёд пустынной, пыльной лентой, Параскея остановилась на миг, перевела дух. В груди было пусто и горько. Здесь осталось всё — и первая любовь, и страшная ночь, и клятва на рассвете. Здесь остался Данияр. Вернее, надежда на него. Она прижала руку к груди, туда, где под рубахой лежал спрятанный платок, и почувствовала, как сердце забилось ровнее.

— Матушка, — прошептала она, глядя на дорогу, уходящую в сумерки. — А вернётся следующим летом значит? А мы приедем?

Светлана посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В глазах её, тёмных, усталых, плескалось что-то — может, жалость, может, та же горечь, что и у дочери.

— Вернётся — найдёт, — сказала она твёрдо, и голос её не дрогнул. — Если судьба. А если нет — значит, не судьба. Мы для себя жить должны, дочка. Для себя.

Светлана не сказала дочери, что весь последний месяц специально всем бабам уши прожужжала куда они с дочкой пойдут после сезона. Чтоб если спросит кто, любая могла ответ дать, где искать.

Параскея кивнула, сглотнула ком в горле и пошла дальше. Не оглядываясь. Не плача. Потому что, если оглянуться — можно не уйти. Остаться здесь, на этой дороге, и ждать, ждать, ждать… А ждать больше нельзя. Надо жить.

* * * * *

Дорога уходила в темноту. Лес по сторонам шумел глухо, тревожно, ронял последние листья — сухие, шуршащие, они падали под ноги, устилали обочины золотым и багряным ковром. Где-то вдалеке, в самой гуще, ухала сова, и её крик, протяжный, печальный, плыл над полями, над лесами, над дорогой, по которой они шли.

Две женские фигуры, сгорбленные под тяжестью узелков, медленно брели по пыльному тракту, удаляясь от усадьбы, от прошлого, от всего, что было.

Впереди была Низина. Маленький городок, где никто их не знал, где можно начать всё заново. Где, может быть, их ждала новая жизнь — не та, о которой мечталось, но своя, честная.

Светлана сжала локоть дочери, и Параскея почувствовала, как материнские пальцы, сухие, крепкие, впились в её руку.

— Ничего, — сказала Светлана, и в голосе её зазвучала та самая упрямая, несгибаемая сила, которая помогала ей выживать все эти годы. — Прорвёмся. Мы сильные. Мы выдюжим.

Параскея молчала, только прижимала к груди узелок — под рубахой, под краюхой хлеба, лежал платок Данияра. Единственное, что осталось от тех пяти дней. Она не знала, увидит ли его когда-нибудь. Не знала, помнит ли он. Не знала, вернётся ли. Но платок хранила. И надежду — тоже.

Надежда умирает последней.

Луна взошла над лесом, полная, жёлтая, осветила дорогу, залила поля серебристым светом. Где-то вдалеке брехали собаки, и этот звук, живой, домашний, напоминал о том, что где-то есть жизнь, есть люди, есть дома.

Две женщины шли в ночи. Впереди была только тьма и звёзды. Но они шли. Потому что жизнь продолжалась. Потому что другого пути не было. Потому что они были вместе — мать и дочь. И этого было достаточно. Всё остальное можно было пережить, вытерпеть.