Книга Калинова Усадьба, страница 56 – Алла Титова

— Сколько должны?

— Сколько дашь, — ответила та равнодушно, но монеты взяла, не глядя, сунула за пазуху.

Светлана помялась, потом низко, в пояс, поклонилась — так, что платок сполз на лоб, открыв седые волосы.

— Спасительница ты наша, — сказала она глухо. — Век не забудем.

— Идите, — махнула рукой лекарка, и в голосе её не было ни торопливости, ни раздражения — только усталость. — Идите с миром. И ты, девонька, — обратилась к Параскее, и голос её стал мягче, — помни: всё, что ни делается, к лучшему. Живи дальше. Не оглядывайся.

Параскея кивнула, поднялась с лавки. Ноги дрожали, голова кружилась, и она на миг схватилась за край стола, но устояла. Светлана поддержала её под руку — крепко, надёжно, — и они вышли из избы.

* * * * *

Солнце стояло высоко, яркое, осеннее, но ещё тёплое. Оно заливало землю щедрым, золотистым светом, и казалось, что в этом свете растворяется всё тяжёлое, что было. Листья на деревьях горели золотом и багрянцем, воздух был чист и прозрачен, и в нём, высоко-высоко, кричали птицы, собираясь в стаи. Их крик был прощальным, печальным, но в этой печали было что-то успокаивающее — всё идёт своим чередом, всё повторяется, и жизнь продолжается.

Параскея глубоко вдохнула — полной грудью, как не дышала уже давно, — и вдруг почувствовала, как хорошо жить. Просто жить — дышать, видеть небо, чувствовать под ногами землю, чувствовать руку матери, тёплую. В груди разливалось тихое, спокойное счастье — не то, что бывает от радости, а другое, глубокое, какое бывает, когда просыпаешься после долгой болезни и понимаешь, что всё, кончилось. Можно жить дальше.

Они медленно пошли к баракам. По дороге Светлана молчала, только поддерживала дочь под руку, но на полпути остановилась, вздохнула тяжело, и Параскея почувствовала, как напряжение снова возвращается в материнское тело.

— Доченька, — сказала Светлана, и голос её был тихим, виноватым. — Беда у нас. Денег почти не осталось. А расчёт за работу уже начали выдавать. Нам бы успеть, пока не уехали.

Параскея посмотрела на неё. На усталое, морщинистое лицо, на руки, сжимающие узелок с травами, на стоптанные лапти, из которых выглядывали пальцы, синие от холода. И вдруг поняла, что мать боится не того, что денег нет, — она боится, что дочь не выдержит, упадёт. А она, Параскея, не сломалась. Не сломается. Теперь — нет.

— Пойдём, матушка, — сказала она твёрдо и сжала материнскую руку. — Всё успеем.

Светлана посмотрела на неё долгим взглядом, и в глазах её, наконец, появилось что-то, чего не было всё это время — надежда.

Они пошли дальше — две женщины, мать и дочь, у которых не осталось ничего, кроме друг друга. Но это было главное. Всё остальное можно было пережить.

Ветер шелестел в голых ветках, и последние листья, кружась, падали на землю, устилая её золотым ковром. Где-то вдали, за лесом, собирались тучи, но пока солнце ещё светило, и в этом свете, в этом воздухе, в этой тихой, спокойной осени было обещание — что всё будет хорошо. Не сразу, не сейчас, но будет.

Параскея шла, опираясь на материнскую руку, и в груди у неё, там, где ещё недавно было пусто и холодно, начинало зарождаться что-то новое. Не надежда даже — вера. В то, что жизнь продолжается. Что можно начать сначала. Что за этой осенью будет зима, а потом — весна.