Книга Калинова Усадьба, страница 60 – Алла Титова

Она покосилась на Радослава. В полумраке лицо его казалось чужим, незнакомым. Светловолосый, с правильными, даже красивыми чертами, он мог бы нравиться — если бы не то, что было в его глазах, когда он смотрел на неё. Сейчас глаза его были открыты, смотрели в потолок, но не видели — взгляд пустой, застывший, какой бывает у людей, погружённых в свои мысли, далёкие, тёмные. И губы… губы кривились в странной, нехорошей усмешке, от которой у Катарины холодело внутри.

— Радослав, — позвала она тихо, и голос её дрогнул. — Ты чего?

Он вздрогнул, будто очнулся от глубокого сна. Повернул голову, и Катарина увидела его глаза — тёмные в полумраке, блестящие, с каким-то лихорадочным огнём. В них плескалось что-то, отчего у неё похолодело внутри и захотелось отодвинуться, прижаться к стене, спрятаться.

— Ничего, — ответил он хрипло, и голос его прозвучал глухо, неохотно. — Спи.

Он отвернулся к стене, и Катарина осталась лежать, глядя в потолок, прислушиваясь к его дыханию. Оно было неровным, тяжёлым, и она чувствовала, как он напряжён, как что-то гнетёт его, не даёт уснуть. Что это было? Что за мысли так изменили его лицо? Что за усмешка кривила губы, когда он думал, что она не видит?

Она вспомнила его взгляд на себе — не тогда, когда он смотрел на неё как на жену, а когда думал, что она спит. Пустой, жестокий, невидящий. Вспомнила, как дёргались его руки, когда он брал её, как сжимал слишком сильно, причиняя боль, и не замечал этого. Или замечал, но ему было всё равно. Синяки на запястьях, которые она прятала под длинными рукавами, синяки на бёдрах, на рёбрах — она считала их, как чётки, и каждый напоминал ей о том, что она не знала раньше.

Катарине не с чем было сравнивать, но она прекрасно понимала, что так обычно не бывает. Не может быть, чтобы все женщины жили в таком страхе. Не может быть, чтобы муж смотрел на жену так, будто видит перед собой не человека, а вещь.

В её мысли, тихие и покорные до этого, начинали закрадываться страх и плохие подозрения. Она не знала, что именно с ней не так, но чувствовала — что-то не так. Или что-то с ним. И от этого чувства становилось ещё страшнее.

* * * * *

Радослав лежал, притворяясь спящим, и не мог забыть.

Перед глазами вставало другое — не это покорное, тихое тело, которое отдавалось ему без звука, без желания, но и без сопротивления. Не эти серые, спокойные глаза, которые смотрели на него с покорностью, с покорностью, которая бесила, потому что в ней не было страха. Настоящего страха. Того, от которого кровь стынет в жилах, а сердце замирает, и ты чувствуешь себя богом, хозяином жизни и смерти.

Он видел другую. Рыжую, с зелёными глазами, полными ужаса. Как она вырывалась, как мычала под его ладонью, зажимавшей рот, как билась, словно пойманная птица, а он держал её, и от каждого её движения, от каждого всхлипа сладость разливалась по телу, ударяла в голову, застилала глаза. Воспоминание ударило в пах сладкой, томительной волной, и он зажмурился, стиснул зубы.

Он закрыл глаза и снова увидел это — темноту, запах прелой листвы, её испуганное лицо, свою власть, свою силу. Как она лежала потом, не двигаясь, и смотрела в небо, и он пнул её ногой, чтобы очнулась, чтобы не лежала как мёртвая. И она не кричала, не звала на помощь, только смотрела, и в этом взгляде было что-то, что он не мог забыть.